Как мы летали, Чт. 2

На широкой площадке теперь была гибель народу. Стояли на скамейках, напирали к шару. Музыканты трубили в ясные трубы. Шар важно покачивался на своих веревках. Васька согнулся и юркнул между ногами вперед. За ним полезли Кузнечонок и Драб и я, боясь Затеряться в толпе. Нас нажимали коленями и ругали, но мы вырвались к Кругу, где было свободно. Шумели голоса: "Француз, Француз!" Что-то было праздничное во всем. Обширная площадка, посыпанная желто-красным песком, Была оцеплена тысячами народу, А шар в этом кругу был словно пойманный. Не уйдешь. Француз, Француз идет. И мы наконец увидали этого удивительного француза. Он появился из домика возле музыкантов, Похожего на избушку в удивительном костюме. Васька даже крикнул: "Голый!" Конечно, француз был не голый. Что мог знать Васька? А как акробат из цирка. Он был в розоватом трико, обтягивавшем его стройное Тело, на груди на поясе сверкал, Как драгоценные камни, цветной бисер, Хрусталики зеленый, золотой, всякий. Руки были совсем голые и с такими наростами Мускулов, что все так и зашумели. "Ну и здоров француз!" Очень красив был этот француз курчавый, Чернобровый, с густыми черными усами и розовыми Щеками. Он остановился на порожке беседки и послал Всем нам воздушный поцелуй. Вот так. Все закричали: "Ура!" А француз поклонился, приложил руки к груди и весь Засверкал дрогнувшим бисером. Драб потом говорил: "Весь в огнях". Подпрыгивая, как цирковой наездник, француз подбежал К шару, приложил кончики пальцев ко рту и развел Руками. Опять послал поцелуи и поклонился. Тут Васька заорал первый: "Ура!" Не мог удержаться, встал на голову и подрыгал Ногами. Кругом пошел смех. Кто-то прихватил Ваську за ноги и подергал. Даже француз заметил и посмеялся. Он даже послал нам, я это отлично заметил, Особенный поцелуй. Драб потом спорил, что это ему послал. Смотрел прямо на него, но Кузнечонок божился, Что ему. Француз будто бы прищурился и погрозил ему Пальцем. Васька считал, что ему за то, Что он прошелся на голове. Что бы там ни было, но мы все-таки получили Поцелуй от француза. Потом француз взял сигару у господина в цилиндре и В перчатках с красным галстуком, у того самого, Который ел курицу. Покурил наскоро, разглядывая публику, И все щурился. Хорошо он курил. Затянется скоро-скоро и выпустит в ноздри. "Напоследок накуривается", сказал кто-то. То жив-жив, а то и вдребезги. Кузнечонок шипел мне в ухо: "Обязательно расшибется, Ей богу". Драб толкнул меня, сделал страшные глаза, Мотнул на француза и прохрипел: "Вот". Хотел ли он сказать этим, что вот, Мол, скоро расшибется француз или хотел выразить Свой восторг отчаянной храбростью, не знаю. У меня колотилось сердце за француза, Даже присмирел и Васька, сказал только: "Курит-то как отчаянно". Француз курил наскоро, частыми затяжками, Поглядывая на сигару, как будто думал о чем-то, Может быть, о своей судьбе. Поглядывал на небо высоко, черт возьми. Подрагивали на солнце его хрусталики, Может быть, слегка и дрожал француз. Кто-то вытолкнул Драба вперед и крикнул: "Чего глядишь то? Лети!" Драб съежился, подался назад. Да, страшно было. Кто-то детским голоском плакал, должно быть, Тоже боялся. "Мама!" Только музыканты не боялись. Они так трубили, гремели, словно хотели всех Развеселить и подбодрить француза. А тут господин в цилиндре, ковырявший перышком в Зубах, махнул рукой, и к шару явился лакей с Подносиком, а на подносике был стаканчик с чем-то Золотистым. "Лекарство ему дают", сказал кучер с подрубленными Волосами в синей безрукавке. Значит, чтобы покрепче был. Дорожка то ж дальняя. Еще куда попадет. На том свете то этого не попробуешь, да. Француз взял стаканчик и опрокинул в рот, Усмехнулся, вытер усы поданным ему красным Платочком, тряхнул головой, словно хотел сказать: "Погибать, так погибать". Хлопнул в ладоши, подвигал руками, Чтобы вольней было, и, запрокинув голову, Поглядел в небо, будто примеривал, Высоко ли. Поглядели и мы высоко. Пущенный кем-то красный шар казался клюковкой в Синей бездонной дали. Голова кружилась. "Пускают!" Закричали голоса. Да, отпускали шар. Господин в цилиндре, помахивая тросточкой с зажатым В руке розовым платочком, указывал десятку солдат, Как надо отпускать шар. Те вертели что-то руками, разматывали с валиков Канаты, на которых покачивался палевый шар-дом. Француз молодецки крикнул: "Алло!", Подпрыгнул и опять хлопнул в ладошки, и подпрыгнул На нем шумящий и сверкающий пояс с висюльками. Стало жутко. Я уже влюбился во француза, в его курчавую голову, В его розоватые ноги, в его отвагу. Драб выставился вперед и, слышалось мне, Постукивал зубами. Только Кузнечонок все повторял: "Расшибется, Ей богу, расшибется". "А ты, дурак, молчи, этим не шути", сказал кучер. "Жалеть человека надо, а он..." "Матушки!" Закричал кто-то пронзительно. Вскочил никак. Француз подпрыгнул, схватился за трапецию под шаром, Раскачался и, ловко перевернувшись вниз головой, Сразу сел на трапецию. Сел и опять послал поцелуй. "Ну, могуч, сказал кучер, что за отчаянный, Беда!" Да, француз ничего не боялся, Даже принялся раскачиваться, словно это ему одно Удовольствие. Покачивался и покачивался под музыку, А шар подымался и подымался на канатах толчками. Был он теперь порядочно от земли. Упади, разобьешься. Господин в цилиндре глядел на француза, Задрав голову, и что-то кричал не по-нашему. Француз подергал за веревочку от какой-то кишки Сбоку шара. Эта-то кишка и был тот зонтик, на котором он Должен был швырнуться на землю, сложенный, Смятый, как повисшая серая тряпка. "Стой!" крикнул господин солдатам. "Ну, ежели у его голова закружится, пугающим голосом Сказал кучер, шабаш тогда". Нет, у француза голова не кружилась. Он весело крикнул: "Адье!" Плюнул даже. И Васька видел, и кузнечонок. Махнул красным платочком и... Я подумал, что он свалился. Но это нарочно он, чтоб попугать. Он вдруг соскользнул с трапеции, словно падал, Ухватил с одной рукой за палку трапеции и повис В воздухе. Мало того, чтобы еще сильнее удивить и Напугать, он подтянулся, вцепился зубами в палку, Да так и повис, покачиваясь. Так все и завыли внизу. А кузнечонок завизжал: "Нет, не расщебется!" В этот жуткий момент господин в цилиндре крикнул: "Пускать!" Шар рванулся, хлестнули по воздуху четыре конца Веревок, и шар с французом потянул вверх и вбок За музыкантскую беседку. Концом веревки плеснуло по крыше беседки, И пошел шар выше и выше, подгоняемый загремевшими Литаврами и еще громче зазвеневшими трубами. Мы задирали головы и колыхнулись с толпой куда-то Бежавшей. Но не надо было бежать. Шар был хорошо виден. Француз уже сидел на трапеции обеими руками, Ничуть не держась, посылал нам воздушные поцелуи и Вдруг уронил платочек. Как красная птичка поплыл платочек в воздухе и Плавно опустился на свеженькую березку. Какие-то мальчишки уже полезли за ним, стаскивая Друг дружку. Уже не помню, что было дальше. Мы были в небе. Француз выламывался под шаром и теперь казался Маленьким мальчиком. Шар становился не больше кули с овсом. Потом вдруг... первым заверещал Драб. Он так заверещал, словно ему свернули голову: "Швырнулся!" Швырнулся француз. Это был один миг. Вдруг перековыркнулся шар, Рванулся в сторону и завертелся волчком. Легко ему стало. А француз сканул с него камнем, Чиркнуло в воздухе. Десятки красных и синих шаров, Пущенных как привет французу, мелькали в глазах и Путались. Но все же француза стало видней. Он как будто бы тише падал теперь. И вдруг остановился и стал длинным-длинным Вытягиваться на наших глазах и над ним вырос Красивый широкий зонтик. Это раскрылся над ним парашют с протянутыми к Французу веревочками, захватил воздух, Раздулся и стал медленно опускаться. Очень медленно, как опускается пущенный с крыши дома Издыхающий детский шар. Француз был теперь хорошо виден. Вытянув руки и ноги, он падал стрелкой, Как длинный гвоздь. Мелькнул за крестами дальней церкви, За садом и провалился. Думали мы, что это близко совсем, тут же, За садом где-то. Но скоро господин в цилиндре собрал на круг публику И сообщил нам, что отважный француз совершенно Благополучно сел на Ходынском поле и скоро явится Приветствовать почтеннейшую публику. Закричали "Ура!" И все закричали. А шар, шар теперь был хорошо виден. Он что-то похудел, словно из него выпустили газ, И, пошатываясь, опускался тряпкой. Только теперь я почувствовал, как у меня ослабели Ноги. Должно быть, от страха за француза. Да и все ослабли. Драб сидел на травке, скреб в голове. Васька лежал на брюхе и спорил с кузнечонком, Который уверял, что тут просто жульничество, Что это просто отвели всем глаза и пустили такую Эдакую куклу под француза. А настоящий француз соскочил, дескать, За беседкой и прячется в избушке. Драб до того озлился, что схватил кузнечонка за ногу И так дернул, что чуть не оторвал ногу. Тогда кузнечонок признал, что он просто наврал, Чтобы было смешно. "Дурак, сказал Драб. А француз молодчина". Скоро пришло известие, что француз наскочил на Дерево, когда опускался, и распорол себе бок. Потом заговорила публика, что француза привезли на Извозчике замертво и он так устал, Что насилу ноги волочит. Потом появился господин в цилиндре, что-то жевавший, Опять крикнул "Ура!" И вывел за руку француза из избушки. Вывел и стал раскланиваться, словно он-то вот и Летал. Француз раскланивался, прижимал руки к Сердцу, но уже не посылал поцелуев. Он казался страшно усталым и был бледен как смерть. Он все поджимал ноги, дрожал хрусталями, Вот-вот упадет, словно его били по ногам. А глаза его были белые, как у вареной рыбы. Кто-то сказал: "Недолго и помереть так-то. Ишь, как его вывернуло". Да, бедность чего не заставит вытворять. Есть которые сабли глотают. И уже совсем другим, не героем представился мне Француз этот. Бедность. И эти блестящие стекляшки бедность. И эти поцелуи все та же бедность. Этот вон толстый господин не полетит, Ему и на земле хорошо. Еще раз ура храбрецу! Прокричал господин и потер руки. Драб сказал: "Эх, лучше бы и мне летать, Чем в сапожниках. По крайней мере, уж либо голову сломил, Либо..." Да так и не досказал, что еще либо. А уж наступил вечер. Давно пора было возвращаться домой. Вот тут-то и начало сосать сердце. Помню, собрались мы у медведей. К слонам уже не пускали. Поздно. Драб предложил было идти на Москва-реку и Там заночевать на плотах, а то Прохор насмерть будет Лупить. Даже звал и совсем остаться на реке, Ловить рыбу и голубей и торговать для пропитания. Васька соглашался только ночевать, а то можно Помереть с голоду. Кузнечонку было все равно, Хоть на шаре лететь. Он стал божиться, что хозяин лупит его калеными Железными прутьями, раскалит добела и лупит. Кузнечонку без порки не обойтись. Это все понимали. Все еще в лавочку за луком Бегает с самого утра, а уж и ночь на Дворе, уж и фонарики зажигаются. Ужасно хотелось есть. Стали, на меня глядя, ныть и Васька с Кузнечонком. Страшно идти домой, а надо. Тогда Драб выправил грудь, стукнул в нее кулаком и Крикнул: "Черти вы, черти, меня больше всех лупить Будут. А не боюсь. Француз смерти не боится, и я не боюсь. Двум смертям не бывать". Это всех ободрило. По дороге пугнули на прощание филина с камней, И он заверещал так, что стал настоящим. Драб наконец-то признал его за настоящего. Вышли уже через вход, теперь сиявший белыми Фонариками-кубастиками под музыку. Потом страшно далекий путь, ночные улицы, Ужасные камни, набившие ноги до волдырей, Потом расплата. Но самое важное... А вот. Помню веселый перезвон на колокольнях. Был последний день Пасхи, суббота. Помню, принесла монашка освященный артос, Кусочек огромного пшеничного хлеба, Что лежит всю Пасху на аналое в церкви, А в субботу раздается как святой хлеб. Я сидел узником в детской на ключе. Мне принесли стакан молока и ломоть хлеба. И вот монашка принесла мне кусочек артоса на радость И на здоровье. Какая радость? Радость, что меня заперли, Что сняли с меня башмаки, чтобы я не убежал Как-нибудь в окошко. Нечего сказать радость. Наступил вечер, Но я был не один в запертой комнатке. Со мной было то, Чего нельзя ничем запереть, чего нельзя отнять. Мои думы, мои мечты. Со мной в моих грезах был чудесный француз, Его звонкие хрустали, его воздушные поцелуи, Трапеция и шар в синеве неба. Я летел вместе с ним. Летел в бездонность, где вольная воля, Где играют звезды. Вон они, звезды, они заглядывают и ко мне в Темницу через молоденькие душистые листочки старого Тополя под окном. Хорошо бы туда, в темно-синий простор, Где нет этих скучных часов, отмеривающих своим Скрипучим маятником медленное время. Где нет насмешника Гришки, который называет меня Рестантом и уверяет, разговаривая со мной в окошко, Что Драбу Прохор всю голову отмотал напрочь. Где нет этого надоевшего двора, такого будничного Теперь, после волшебного дня, проведенного в Сказочном саду, где француз герой швыряется камнем с Неба, где живет умный слон, где звери из дальних Стран, где необычная жизнь, где все другое. Я знаю от того же Гришки, что ему велено Нарезать прутьев, свежих березовых прутьев, Которые так чудесно пахнут. Может быть, он нарочно это сказал, чтобы помучить. Ну за что же еще наказывать? Вот уже другой день я на ключе и босой. Я уже знаю от Гришки, что Кузнечонка на улице Не видно. Может быть, уж и помер от каленых Прутьев, что Васька сидеть не может, Так его отшпандорили. И мне сказано строго, что теперь кончила моя беготня С уличными мальчишками, что нет теперь для меня Двора, а сапожников с нашего двора заставят съехать, Чтобы они меня не портили. Это ужасно. Это такие мои друзья, Без которых и жизнь мне не в жизнь. Портят меня. Чем же они меня портят? Я думаю и думаю уже целый день об этом. Драб... Но я не знаю никого лучше Драпа. Пусть ни Васьки не будет, ни этого плута Кузнечонка, Который унес у меня этой зимой бархатные саночки с Бахромой и заплатил мне за них чугунную бабку и Три копейки. Но Драб, с ним мы могли бы Уйти куда-нибудь далеко-далеко. Сколько раз манил он меня за Воробьевы горы в Далекий путь. Там где-то верст за сто, может быть, и за Тысячу, его Бронницы, его деревня, Где ловят прямо руками огромных раков, Где сена столько, что не уложить в наши сараи. А зимой такие горы снегу, что санки катятся целый Час. Там в его лесах живут волки всякие, И злые, добрые, про которых он мне рассказывал Много-много. Там целые поля сладкого гороху, Огурцов сколько хочешь. А грибов и брусники столько, что не унесешь. Там ночью пасутся лошади, и Драб сторожит их у Огонька на речке. Там можно всю ночь печь в горячей золе картошку И есть напролет всю ночь. Там сороки трещат на каких-то ригах и там не Бьют по голове колодкой, и никто его не шпыняет Там. Только теперь изба у него забита, мать померла, А всех их пятерых братьев роздали в люди, В сапожники и по трактирам в мальчишки. Хорошо бы Если бы там жила его мать, мы бы ушли. Я бы стал помогать ему возить дрова из лесу, Молотить, косить. И не надо было учить, как Авраам сидел у Дуба. А звук "е" пишется вот так, А говорится вот так. "Кольк!"— неожиданно позвал меня голос Драпа. Драп! Я подбежал к окну и видал Драпа. Он сидел на тополе, едва видный в темноте вечера. "Сидишь, Кольк?"— "Сижу. А тебя лупил Прохор."— "Наплевать,"— Говорит Драп дрогнувшим голосом. "Потерплю еще малость, а то убегу."— "А тот француз далеко живет?"— "Не знаю, А что?"— "К нему бы уйти, а то заколотят все равно."— "Знаешь что, я одну штуковину придумал." Он говорит шепотком, шипит, и я чую, Что штуковина, которую Драп придумал, Необыкновенное что-нибудь. Может быть, он такое придумал. Может быть, хочет убежать в деревню. "Драп, голубчик, иди ко мне, я тебе доску положу Гладильную."— "Нет, ты лучше иди ко мне, А то еще накроют меня у тебя. Тогда мне смерть."— "Лезь сюда, Я тебе лепешечки дам. Земляк из деревни привез, угостил." О, я знаю эти чудесные черные лепешки с соломинками, Зернышками овса и с дырочками, похожие на пряник. А мне так хочется есть. Я мигом сову через окно на тополь гладильную доску. Драп подхватывает ее и кладет концом между суком и Деревом. Теперь можно и перемахнуть. Доска лежит прочно на подоконнике и в тополе. Я делаю шаг, доска колышется, а до земли высоко, Можно разбиться. "Иди же,"— шипит Драп,— "э, трусишка, барин кошку жарил."— "Я боюсь, Драпик, насмерть ведь."— "А француз-то?"— говорит лихо Драп. "Гляди, на." Он лезет на доску и шагает ко Мне. Тополь дрожит, кончик доски постукивает на Подоконнике, но Драп идет смело, На серединке спускает ноги и даже подпрыгивает, Сидя. "Ничего, не боюсь. Плевать." Я лезу к нему на коленках. Он подбодряет и отодвигается. Совсем не страшно. Внизу журчат растревоженные куры в курятнике. Я уже на тополе. Драп дружески обхватывает меня, и слышу я, Как пахнет им, самым настоящим драпом, Сапогами, варом и чем-то едким. Мы сидим в тополе на суку. "А что,"— говорит Драп мечтательно,— "слоны далеко Живут?"— "Далеко. Они живут за морями, где горячая Африка."— "Да, далеко. А француз оттуда?"— "Француз? Он тоже далеко. Француз из Франции."— "Может, врешь ты все. А француз где? Там слоны есть?"— "Я не знаю." Но мне вдруг приходит в голову, Что обрадуется Драп, я говорю: "Там и французы Бывают. Робинзон Крузо. Я тебе дам книжку. И попугай там."— "Знаю я попугаев. Это который билет вытаскивает."— "Верно. Ходит по дворам у нас черномазый мальчишка с зеленым Попугаем и дает за три копейки выдернутый попугаем Билет на счастье."— "Попробуй-ка,"— Говорит Драп. "Какая у меня шишка на башке, Всю голову разломило, кружится." Я пробую, но в темноте не видно. Я шарю по вихрастой голове. Драп берет мою руку и направляет. Вот. О, какая шишка, с кулак! "Наплевать,"— говорит Драп отчаянно. "Все равно в воскресенье завтра опять убегу туда. Все равно встану завтра чем свет, Наловлю голубей десятков триста, оттащу к Розенбергу В аптеку. А что, не возьмут меня к зверям служить? Обучили бы со зверями заниматься. Стал бы как работать. А что, Франция-то далеко? Пешком дойти можно?"— "Не знаю я, но кажется мне с этого тополя Теперь все далеким. Далеко, Драп. Тысячи верст. Не дойти пешком."— "Их,"— вздыхает Драп. "Да, не дойти. А кузнечонка хозяин в погребе на цельную ночь Запер."— "А что у тебя за штуковина, говорил-то?"— "Только слышь, не сказывай никому,"— шипит Драп. "Я обязательно полечу, стараться буду. У скорнячихи зонт огромный есть, на погребице лежит, На рынок она его для торгу берет всегда."— "Это Белый-то?"— "Да, замечательно,"— Говорю я и начинаю понимать штуковину. "Белый. С таким зонтом не пропадешь, Можно сколько хошь полететь. Завтра залезу на амбар и полечу, А потом и с вашего верха, с самой крыши. Ежели с третьего яруса слечу лихо, тогда с чего Хочешь себе слечу. Потом с Казанской колокольни попробую."— "Хочешь, тебе могу дать."— "А страшно-то?"— "Дурак, страшно. Тот энт с какой высочищи летает."— "А что у Французов сапожники есть? Ну, ты узнай поверней."— "А чего?"— "Они свискали ж."— "Ну вот что. Может, я... Ты только не сказывай. Я, может, Убегу. Все равно мне здесь не жить. До меня вон Алешка жил. Ему Прохор руку перешиб печенки отбил колодкой. Захирел, захирел и помер в деревне. Убегу." Мне становится страшно. Что будет, если уйдет Драп? Тогда все пропало. Меня охватывает такая тоска, такая боль щемит Сердце, что я хватаю за руку Драпа. В горле у меня режет, глаза жжет, и я Не могу выговорить слова. "Не убегай, Драп, милый, мы лучше, Мы вместе уйдем. У меня в копилке три рублика Есть. Папаша помер, все равно."— "Да нет, тебе никак нельзя,"— говорит Драп. "У вас дом большой, лошади, все богатство. А я голый, сам себе голова. Буду идти и идти по разным дорогам, По лесам. Странники разные так идут. А то, может, на разбойников наскочу, Они к себе возьмут. Есть добрые разбойники. Дойду до Сергией Троицы, а то к цыганам попрошусь. По дорогам буду ездить с ними, кур воровать. Все равно, наплевать. Только вот писать не умею. А тебе зачем писать? А то как? Зайду далеко. А как тебе письмо написать? У меня, может, деньги где откроются, клад найду, Тогда мы здорово бы. Тогда можно корабль купить, говорю я. Накупить товаров и к черным народам, К эфиопам поехать, к туркам. Так мы мечтаем долго, долго. Уже совсем ночь. Уже давно слышим окрик жены Прохора: «Драб, Лешман, куда тебе запропастило, Чертенка, лохань выносить ступай!» «Дался я им, злобно говорит Драб. Колодками кормят, черти, есть не дают. Не ужинал, не обедал, только лепешки ел. Земляк угостил». На лепешечки, Есть у меня кусочек. Он достает из пазухи теплый, Пропитанный его духом кусок лепешки, разламываем и Чавкаем молча. Над нами звезды. В тополе так душисто пахнет, что кружится голова. Мне вдруг слышится, что Драб делает что-то горлом. Так вот Я быстро проглатываю кусок и спрашиваю: «Драб, Ты чего? Чего плачешь?» Драб молчит, но сильнее слышится Потом всхлипывания носом. Потом дрожит гладильная доска, дрожит тополь, Дрожит, дрожит, слышу я Драб. Слышу я, как подрагивает его коленка об мою ногу. «Не пойду я домой», сдавленно говорит, скрипит Драб. «Заколотят меня, Колька». Да, у Драба защиты нет. Ни отца, ни матери. «Драб, говорю я, когда я буду большой, Я тебя к нам возьму. Будешь, может быть, лесом торговать. Я обязательно буду лесом торговать. Будем на барках по рекам ездить». «Заколотят меня, Колька. Нет, полечу лучше. Либо смерть приму, либо...» Слышу я, как идут шаги к моей комнате по Коридору. Я вскакиваю, все забыв, И лечу вниз на проволочную сетку, Под которой живут цыплята. По голове ударяет меня гладильная доска, Которая летит за мной. Я сижу в провалившейся сетке и вижу на фоне Звездного неба, как в тополе раскачивается Уцепившийся за сук Драб. Он качается долго и страшно, все старается Зацепиться пяткой за дерево и все никак не достанет. «Вот проваленная сила! Кричит наша кухарка, высунув голову из кухонного Окошка над тополем. Да куда вас чертей носит?» Я чуть жив, молчу, ничего не понимаю от испуга. Я путаюсь в прорванной сетке, не свожу глаз с Качающегося Драба. «Ой, сдавленным голосом кричит Драб. Колька, упаду!» И с этим криком Драб падает на меня с Высоты. А кругом шумят. Гришка ругается, что сломали садок цыплячий, Что ему опять его завтра налаживать. Хозяйка Драба тычет в сетку лоханной палкой, Тоненьким, будто ласковым голоском подзывает: «Поди, поди сюда, я тебе скажу, Покажу. Да пойдешь ты, идолова голова». Драб царапается по сетке, скользит вдоль стены Кошкой, чтобы юркнуть в щель между домом и забором. Глухой тупичок, но у входа в щель уже стоит Наготове Гришка и перехватывает его за волосы. Толстая старуха-скорнячиха кричит на весь двор, Что пропал у ней зонтик с погребицы. Не эти ли чертенята унесли? А из окна раздается суровый голос и призывает меня К жизни: «Сидел два дня на ключе, Еще посидишь». Я слышу визгливый, Словно кошачий крик в темноте. Это кричит Драб, кричит ужасно. Все разлетелось как дым, как сон. И скучная, жуткая подчас жизнь опять показывает мне Серое свое лицо и сурово смотрит. Нет ничего, ни Африки, ни лесов, Ни далекого неба, ни французы, ни веселых ярких Шаров. Где-то слоны ходят под жарким солнцем в Зеленых лесах, где-то живут храбрые вольные Французы, гуляют нарядные дети под музыку, Вьются флаги, господа кушают за беленькими столами, Звучат ясные трубы. А здесь старый двор, развалившиеся сараи, Угрозы, крики. Скучная жизнь. Но ничего, Она опять засверкает, вот только взойдет солнце.