Музыкальная история

Музыкальная история. Рассказ моего приятеля. Случилась эта веселенькая история, Когда мне было тринадцать лет. На переломе из отрочества в юность я вдруг Пристрастился к музыке. Я и теперь-то в ней мало понимаю, а тогда Ничего ровно не понимал, и черные хвостики на нотах Представлялись мне галочками на телеграфных Проволоках. Но потянуло и потянуло к музыке. Бывало, играет сестра в зале на рояле. Она училась в консерватории и собиралась кончать на Виртуозку. А я заберусь под фикус и слушаю. Слушаю, как во сне. Ветер весенний мартовский. Падают капли с крыши. В форточку слышно сквозь музыку, как галки справляют Свадьбу, кружатся в сумеречном небе, Кричат стукотливым криком. А сестра быстро, быстро разыгрывает прялку или Мечтательную сомнамбулу, или бетховенскую "Лунную Сонату". Скоро у нее страшный экзамен с публикой, И она играет по пятнадцати часов в день. Всем уши прозвенело. Только один я слушаю. Передохнет, отопьет водицы, покрестится от страха и Спросит меня тревожно: "Ну как? Ничего играю?" Я говорю уверенно: "Ты замечательно играешь, как Оренский". А Оренского я уж слышал в консерватории, куда Затащила меня сестра и ее подружка Лиса Горовская. Там известный всем музыкант Оренский играл свою Знаменитую "Бурю на Волге", которую сестра играла. Сестра обрадуется и скажет: "Ну, это глупо, И ты дурак. А что, я выдержу?" Говорю: "Обязательно выдержишь. Вот ей богу". Она и повеселеет, Скажет: "Поди сюда, я и тебя выучу играть". Но из этого ничего не получалось. Сколько раз принималась учить меня, выламывала Пальцы, ставила руки мне. Нет, ничего не получалось. Побьется часок, другой и скажет: "Нет, Ты решительно долбежка". А у меня один палец на правой руке болел, И ногти росли невероятно. И нот я не мог запомнить. "Нет, скажет, из тебя ничего не выйдет. Ты идиот". А я не обижаюсь. Знаю, что нервы у нее развинчены. От такой игры в обморок часто падала. Не всем же быть музыкантами. Надо кому-то и слушать. И я слушал. И так меня захватила музыка, Что я как с ума сошел. В корч уже не ходил смотреть "Свадьбу Кречинского" Или "Лес", или "Маскарад" Лермонтова. Это уж все я знал чуть ли не наизусть. "Маскарад" Лермонтова я отлично знал наизусть и Разыгрывал перед мальчишками на дворе за всех. Помню любимую первую картину, где игроки. "Иван Ильич, позвольте мне поставить. Извольте. Сто рублей. Идет. Ну, в добрый путь. Вам надо счастье поправить. А с симпелями плохо. Надо гнуть". Так мне нравилось это непонятное "симпелями" и "гнуть". Словом, я перебрался в Большой театр, Ночи простаивал на морозе, чтобы достать на галерку За тридцать пять копеек. Откладывал пятачки от завтрака, спускал букинистам Книжки и всячески изловчился, лишь бы попасть на "Демона" с Хохловым или на "Лоэнгрина" и "Фауста" с Донским или Преображенским, или на "Травиату" с Фострым. Я знал по имени отчеству всех любимых певцов и Певиц, знал наизусть многие либретто опер, И целая стопка их составляла теперь мою библиотеку. Я знал все славные арии и, когда в доме Никого не было, пел во все горло. "Привет тебе, приют священный" из "Фауста", "Знойною степью идем" арию Олоферна из "Юдифи" или "В глуши лесов за синими морями высится замок Грозный Монльсальват" из "Лоэнгрина". Я мог пропеть "Демона" на все голоса, всего Руслана, Все арии Рауля и Марселя из "Гугенотов". Идешь из гимназии, отсидев два часа за музыку на Гребенке. Фонари уже зажигают и напеваешь с грустью. "На землю спускается ночь. Пора возвращаться домой" из "Гугенотов" хор. Остановишься на мосту и замурлычешь из "Жизни за Царя": "В поле чистой гляжу вдоль по реке родной Очи держу". На звездочку поглядишь. "Звезда вечерняя моя, тебе привет шлю сердцем я" из "Тангейзера". И до того дошло это увлечение музыкой, Что оказался я последним учеником и остался на Второй год. Стали мне угрожать: "Прописать ему надо музыку на музыкальном месте". Ну, конечно, и прописали. Но увлечение только закрепилось. Я сначала не подозревал, да откуда же это увлечение? И вот однажды пою я в зале перед зеркалом "Демона", только пустил высоченнейшую нотку. "И будешь ты царицей мииира". Сестра выскочила из-за двери кричит с удивлением: "Да у тебя, долбежка, удивительный у тебя слух". Велела еще попеть. Я и пустил из арии Синодала, Тамарина жениха. "Словно подломилися крылья мои". Она и вытаскивает из передней Эльзу Лисогорскую, И начали аплодировать. Я со студа сгорел, а Эльза, коварная полячка, Схватила меня за уши и затормошила, И поцеловала в глаз. Ах, как пахло от нее гелиотропом! Но надо сказать об Эльзе. Она тоже была консерваторка, только по пению. Готовилась поступать в театр. Высокая, тонкая блондинка с золотистыми косами. Шейка у ней была длинная и нежная и изгибалась, Как стебелек, а глаза большие, Голубые, как бирюза в крупных ее сережках, Которые болтались. Ходила она к нам уже три года. Сильно с сестрой дружила, а меня считала за Десятилетнего мальчика, как вначале, когда Познакомились со мной. Возьмет за вихорчик и Потреплет. Я ее, правду сказать, Боялся. А вот почему боялся. Все у нас в доме говорили, что она полячка, А полячки очень коварные и хитрые. И потом у поляков не признают поганого. В чем белье парят, в том и говядину варят. И лучше от них подальше. Плакала сестра, что последнюю подругу отнимают, А все-таки настояла, чтобы ее к нам пускали. А я из Гоголя знал, что панночки очень хитрые И коварные, как, например, прекрасная полячка из "Тараса Бульбы", которая загубила бедного Андрия Так, что он предал веру православную для нее и Изменил славному казачеству. Потому-то и я боялся. Пела она необыкновенно, особенно, Слышишь, в роще звучали трели соловья и Шуберта. И была до того красива, что у меня замирало Сердце. Я-то прозвал ее Эльзой из Лоэнгрина, А звали ее Тося или Зося по-настоящему. А я, конечно, был Лоэнгрин. Бывало, поешь, вздыхая: "О, Эльза!" И плакал, что так и отъеду на лебеде, распрощусь Навеки. Ибо я Лоэнгрин, я чаши той слуга, Ну, той самой, Грааля чаши. Очень бывало грустно. Как-то и говорит сестра: "Что-то ты, Музыкант, краснеешь, когда Лисочка к нам приходит. Что за новости? Уж не влюбился ли ты, Долбежка?" Я завертелся по залу на одной ножке от Удовольствия и пропел из "Демона": "Я скачу и лечу, о Тамара моя!" А она сказала: "Выпороть тебя надо" и посмеялась. Тут вскоре Эльза позвала сестру на именины, Что ли, и для пробного экзамена. Оказывается, к ней пришли и товарки, товарищи по Классу и будут судить, провалится или не провалится. Сестра очень забоялась, но я ее подбодрил, Что лучше сперва попробовать на дому, а потом и Решиться, Провалится или не провалится. Она сказала, что, впрочем, всем ведь придется Выступать, лучше попробовать. Прибежала Эльза и потащила сестру насильно и меня Почему-то прихватила. "И ты будешь нас судить. Ты продувной мальчишка, и у тебя слух чудесный". Ну, угощали меня очень хорошо, поили шоколадом с Бисквитами. Сестра отличилась, все даже удивлялись. И Эльза отличилась, и все тогда очень отличились. И пили потом лимонад с каким-то душистым вином и Ели апельсины. Был там здоровенный молодой человек По имени Трезвинский, который после в Большом театре Прославился. Была еще красивая барышня, Тоже, кажется, из коварных полячек, Скомская, Тоже потом известная певица. И еще, кажется, знаменитая потом Звягина или Эйхенвальд и какой-то седой хромой музыкант Кашкин. Он, говорили, самый строгий из музыкантов и всегда Во втором ряду в партере сидит и на тетрадку Грешки заносит. Великое было торжество. Я сижу и ем сливочные тянучки. Вдруг коварная Эльза схватывает меня и тащит на Авансцену к роялю и говорит хромому старику про Меня: "Вот, Николай Дмитриевич, позвольте вам Представить знаменитого певца. Все-то оперы знает". Коварная, так и чуял. Все закричали: "Петь!" Один волосы взъерошил и стал разыгрывать. Слышу из "Демона": "Подарю синодала. Про крылья". Как тут я ни вертелся, Как ни сопел, вытащила она меня из-под стола, Куда я спрятался, и пришлось мне по строгому пальцу Хромого музыканта идти на муку. Сперва я скрипел со страху, но вдруг, Посмотрев на Эльзу, махнул рукой: "Нате же, слушайте, коли так". И спел. Да так спел, что великан Трезвинский Подкинул меня под потолок, а хромой музыкант покачал Волосатой головой и говорит: "И слух прекрасный, И голос будет". А Эльза меня поцеловала, Как всегда, в глаз. Все решили, Что все выдержат экзамен и поехали прокатиться в Сокольники. А я окончательно пропал. И вот тут-то и пришло мне на мысль написать Оперу для Эльзы. Я отлично знал все либретто и Как строится опера. Конечно, не музыку я хотел писать, это уж дело Музыкантов, а либретто. Но либретто тоже дело великое. Приятно, когда читают: "Нижегородцы. Опера в четырех действиях. Музыка Направника по либретто Калашникова" или там "Жизнь за царя. Опера Михаила Глинки по либретто барона Розена". Мне казалось, что я могу написать либретто не хуже Барона Розена. Но разве можно так? "Вдоль по реке родной очи держу", А в "Дем" еще того хуже: "Тише, Тише подползайте, стража крепко спит, Всех их изрубим". Глупо даже. Но были прекрасные места, Как, например: "Караван наш запоздал и напрасно нас Сегодня поджидает князь Гудал". И решил я написать оперу "Маскарад" по Лермонтову, Но со своей поправкой. Партию Нины Арбениной исполнит меццо-сопрано Эльза Лисогоровская. "Маскарад" опера известного музыканта Аренского. Обожал его за его "Бурю на Волге", Которую сестра удивительно играла по либретто. И тут стояла бы моя фамилия, а для Эльзы Я придумывал удивительно выигрышные нотки. И вот в каком-то умопомрачении страсти принялся я Составлять либретто. Написал я его в три дня. Я дал арии для Арбенина, которого должен был петь Трезвинский, дал их для неизвестного Бутенко, Бас, который очень мне нравился в "Руслане" и в "Марселе", и вообще наградил всех любимцев. Но для Нины Эльзы я не пощадил самого себя. Я, можно сказать, весь истекся для прославления Красавицы певицы. Началась опера мрачной увертюрой, в которой должны Проходить угрожающие звуки труб и барабана, Как подземное предостережение судьбы. Так я написал в либретто для сведения музыканта Аренского, так и написал нечто вроде грома из "Руслана и Людмилы". Пометил, что лейтмотив увертюры должен выражать стон Женской души несчастной Нины Арбениной из ее арии: "О, я не виновата, муж дорогой, ты для меня Один, никто другой". А также мрачную арию неизвестного в маске: "Свершилось мщение, ей нет прощения. Ты не сказала: я твоя. Так пропадай, душа моя". Опера начиналась с блестящей картины азартной игры На зеленых столах. Игроки, потрясая колодами карт и Кошельками с золотом, поют у рампы гимн игре в Страшном бравурном тоне под одни медные инструменты. Причем все время проходит подземное предостережение Судьбы. Карты, деньги, наша страсть это дьявольская власть. Мы любви не признаем, ставим, кроем, Гнем и бьем. И каждый куплет хора игроков Заканчивается припевом лихо: мы игроки, Мы игроки! Какие? Какие? Мы игроки. Необыкновенно блестящей была дана картина маскарада, Где под увлекательный вальс и пение хором под вальс "Какое жизни наслаждение превыше вальса нам дано?" Арбенин, трезвинский, подносит Нине, Эльзе отравленное мороженое и поет арию: "О дорогая, как ты бледна, душой страдая, Ты неверна, ты изменила, меня казнила. Так пусть могилааа рассудит нас". А Бутенко, неизвестный, демонически хохочет у Колонны, как Мефистофель: "О, тонкий яд любви Обманной прохладой сладкой напоит, Но ха-ха-ха тоскою странной ха-ха-ха-ха душа горит". В апофеозе князь Звездич, все потерявший в жизни, Стреляет в игроков и что-то еще очень эффектное. Ангелы уносят душу Эльзы, Нины на небо, А неизвестный в черном плаще отворачивается от Победного зрелища святых, проклинает свою судьбу и Саркастически восклицает: "Не рад иль рад? Так вот он, жизни маскарад!" Кончил и написал музыканту Оренскому письмо с Приложением первого акта оперы. Писал, что я чту вас как великого музыканта, Творца "Бури на Волге", и рад послужить вам своим Трудом. Прочтите, и если понравится, Я немедленно принесу вам все остальное, Где эффектов гораздо больше. Написал, что у меня и мотивы арии придуманы, И даже могу пропеть. Ноты писать пока я не умею, но у меня Есть знаки, по которым всегда напою до точности. Приложил и адрес. Я хранил это в страшной тайне. Ждал дни, неделю. Письма от Оренского не приходило. Прошли в консерватории экзамены. Выдержала и сестра, и Эльза. А я все ждал письма. И вот как-то врывается к нам с хохотом Эльза, О, коварная полячка, схватывает меня за уши и Начинает крутить по залу и припевать: "Мы игроки, мы игроки! Какие? Какие? Мы игроки!" Я обомлел от ужаса. Оказывается, все известно. Кому-то показал Оренский мое письмо, а я-то сглупа Упомянул, что музыка мне дорога, потому что я Постоянно пребываю среди учеников консерватории и Постиг все звуки. А моя сестра кончает на виртуозку И ученица вашего знаменитого директора Сафонова. От Оренского все узнал какой-то певец, сказал Другому, и дошло до коварной полячки Эльзы. И был мне великий срам, и срам надолго. Года через два после этой истории встретила меня Эльза, уже поступившая на сцену в провинцию, И первым ее словечком было на всю-то улицу: "Какие, какие мы игроки?" Она была еще красивей, еще коварней. В синих ее глазах, теперь они стали синие, Играла обжигающая коварная усмешка и сладко пронзала Сердце. Эльза протянула мне ручку, Пахнущую гелиотропом, и пропела, Тряся сережками: "Ты теперь почти взрослый, И я жду от тебя новую оперу. Люблю тебя. Обещаешь?" И засмеялась, ну, как Кармен. Я долго глядел ей вслед, и в голове звучало: "Бойся ты любви моей". И дома проходу не давали. Чуть что и начинается. Какие, какие мы игроки. Тем моя музыка и кончилась.