Последний выстрел, Чт. 2

И вдруг недалеко от нас что-то отчаянно пискнуло и Умолкло. "Он!" Вскрикнул Мишка. Его лицо перекосилось, Он весь насторожился. Снова пронзительный писк. "Дерёт, ей бог, дерёт". И Мишка юркнул в кусты жимолости. Да, без сомнения, это был крик захваченного дятла. Я хорошо изучил эти острые крики в бору. "Задрал, задрал," услыхал я крик Мишки, "здесь я, здесь". Он, должно быть, по слуху добрался до места и Теперь призывал меня. "Летит, на тебя летит, держи!" Кричал отчаянно Мишка, точно драли его. Я взвожу курки, поднимаю ружье, жду, Охваченный знакомой дрожью азарта. В просвете бора я вижу темный быстрый зигзаг, Еще зигзаг, вот уже и над головой. Бах! Покатилось в бору что-то черное, Кривым взмахом поплыло к земле, зацепилось за сук и Упало. Ястребок, Совсем еще молодой, с яркой желтой каемкою клюва, Сраженный маленький хищник, лежал беспомощно. Нет, Он готовился дорого продать свою нужную ему жизнь. Он шипел, пощелкивая желтым клювом и широко открывая Рот, трепетал крылом и даже поднимал крючковатую Лапку. "Птенец," глухим шепотом сказал Мишка. Да, птенец. На меня глядели вздрагивающие глаза, черные, Напряженные, строгие. В них видел я, а может быть, мне показалось Так, Я видел в них ужас и ненависть, И упрек. Мы стояли над ним, А он, не переставая шипеть при каждом нашем Движении, с угрозой поднимал лапку. Совсем стемнело. Уснула ковышовка. В монастыре ударило десять. Я мрачно смотрел на подбитого ястребка. Что с ним делать? Бросить так раненого ночью? Нет, я не мог. Я нагнулся, получил сильный удар клювом в руку и Схватил ястребка за спину. "Неси ружье, Мишутка, идем". Пи, пи. Это пищит мой одинокий кролек, надоедливо напоминает О себе. Напрасно напоминает. Все эти дни я точно забыл о нем. Писк и прыганье на окно меня не трогает. Я уже не сажаю его на плечо, не пускаю Засыпать в рукав. И еще сегодня утром, Когда он доверчиво вспорхнул ко мне на плечо, Я толчком сбросил его. Я поглощен другим. Из головы не выходит моя жертва Подбитый мною ястребок. Вот уже третий день он сидит у меня на Вышке в маленькой комнатке под крышей. Я не знаю, что мне с ним делать. Ранен он не опасно. У него дробью разбито крыло. Он может поправиться, я тогда вынесу его в бор. Но странно, Ястребок плох, Очень плох, И ему, видимо, с каждым днем становится хуже. Если бы он относился ко мне доверчиво, принимал Пищу, позволил себя смотреть, все было бы хорошо. Но он дикий какой-то, странный. Видимо, он твердо решил, что я его враг, И не желает понять, как я хочу спасти его, Вернуть ему здоровье свободу, искупить свой жестокий Порыв, в котором я теперь раскаиваюсь. С трудом удается мне осмотреть рану маленького Хищника. Он клюет меня, Вонзает в мои пальцы свои тонкие когти. Мои руки в царапинах и синяках, но я тверд, Я не боюсь боли. Этот молодой хищник платит мне за них, Которых теперь уже нет. Я промыл разбитое крыло, выбрал дробинки. Я принес пленнику сырого мяса, сую кусочки в его Желтоватый рот, но ястребок пятится, Не сводя с меня черных подрагивающих глаз, Шипит и старается забиться в угол. Вот уже четвертый день он не хочет брать пищи И заметно слабеет, но шипит и царапается По-прежнему. Он может умереть голодной, Медленной смертью на моих глазах. День за днем растравляя мое сердце, показывая, Что я, я убил его. Мне начинает почти казаться, что он сознательно Делает это, зная, как мне тяжело. Но нет, во что бы то ни стало, я Должен его спасти. При помощи Мишки я силой разжимаю крепкий клюв и Насильно запихиваю кусочки мяса. Ястребок закрывает рот, жует как будто, Но тотчас же выбрасывает. И неотступно глядят на нас подрагивающие глаза, Горящие каким-то грозящим светом. За этим занятием застает меня как-то Семен Федорович. "Ну как, привыкает?" "Да нет, шипит только и царапается. Попробуйте, заставьте его проглотить". Дьячок берет кусочек мяса и подходит. Ястребок приседает, вытягивает шею, Встряхивает крылом, шипит и старается зацепить Лапкой. "Сурьезный. Ишь, ишь. Ах ты, бестия!" Он пробует разжать ястребку клюв, но сейчас же Отскакивает, тряся рукой. "Ах ты, почтеннейший!" Почтеннейший. Да, это удачное выражение. Еще бы. Ястребок сидит, весь распушившись, Разинув рот, выпучив глаза и щелкая клювом. Какая-то серьезная важность и строгость в этой Взъерошенной фигурке. Да, именно почтеннейший. "Почтеннейший, повторил Мишка. И вон какой почтеннейший. Ну ты, почтеннейший, жри!" "Давно не ест?" "Четвертый день. Ну, кончится. А жаль, совсем молоденький". Жаль. Если бы Семен Федорович мог знать, что было у Меня на душе Целые дни я почти не спускаюсь с вышки. Я кладу мясо, прячусь за дверь и смотрю. Ястребок складывает крылья, приседает и начинает Засыпать. Но стоит мне войти, как опять поднимаются Крылья, вздрагивают глаза. Он слабеет, это ясно видно. Хереет с каждым днем. Летательные мускулы его подбитого крыла вспухли даже Гноятся, несмотря на принятые меры. И он уже не так раздраженно клюется. Нет, мы не можем быть друзьями. Он не привыкнет ко мне. Это дикое существо не может простить мне муки. Мишка ежедневно спрашивает: "А поштенейший как, А? Жив поштенейший?" Я уже не могу ходить в бор, не могу. Мне стоит только услышать вдали это вольное, Гордое раньше, теперь такое тревожное злое в своей Беспомощности пырль, пырль. Как я уже вижу маленькую пустую комнатку наверху и Маленького ястребка в уголке. Он при моем появлении начинает пятиться дальше и Дальше в угол, дрожать глазами и шевелиться крылом. Он боится меня до ужаса, не сводит глаз, И в них я вижу, я вижу в них Десятки жертв. "Барин, А барин, слышь, сказал мне раз Мишка, Когда мы оба возились со ястребком, Отнесем-ка его в бор, может, они сами его правят". Верно, Мишка положительно умный парень. Самые лучшие в бор. Может быть, они и выходят его. Или он и сам выправится на воле. А если? Но тогда, по крайней мере, не на моих глазах. Я намучился и так достаточно. Решено. Сегодня я уношу его в бор. Бледнеют и гаснут яркие полосы на западе. Темно в бору. Ползут смолистые запахи, Крадутся тени, стихают редкие голоса. Мертво как будто. Но жизнь незаметно идет, невидимая глазу, Неслышная жизнь. Жучки-короеды без устали ведут свои красивые ходы, Высверливая старые стволы, и даже тонкое ухо едва Ловит скучный сверлящий звук. Тик-так, тик-так. Ночные пауки ткут по кустам крепкие сети на мошкару К утру, точно заботливые рыболовы ставят с вечера Верши и вентеря. Быстроногие жужболицы бесшумно выхватывают и грызут Неповоротливых слизняков. Летучие мыши с мягким свистом мелькают в бледном Просвете вершин, а в густых кустах папоротника Теплятся зеленые огоньки светлячков. Я и Мишка выходим на хорошо знакомую полянку, Заросшую папоротником и заячьей капусткой, Старинную вырубку с остатками пней и ям. Здесь еще недавно любили присаживаться на вершинах Ястреба. Тут же побитая грозой сосна, на которой яркими днями Возятся пестрые дятлы. Над нашими головами в вершинах завозилось что-то, Упала сухая ветка. Ясно отдалось хлопанье больших крыльев. "Он, шепчет Мишка, полетел. Боятся". Мы оба проводили глазами ленивый полет. Да, они боятся. Они даже ночью спят теперь одним глазом. Я вынимаю из корзинки ястребка, все еще пытающегося Ударить меня ослабевшим клювом. Я сажаю ястребка на пенек. Мишка кладет к его ногам кусочки сырого мяса. "А не заклюют его?" Шепотом спрашивает он. Я понимаю, что и в Мишутке произошел перелом. Еще недавно страстный гонитель и мститель, Он, кажется, готов теперь остаться в лесу и Сторожить ястребка. "Заклюют его, не дождавшись ответа, Говорит он. Сова нападет". Но что ж делать? Какая тишина и темь. Ястребок сидит на пеньке, но его не видно и Не слышно, точно он умер, точно мы бросили его В глубокий колодец, в эту таинственную темноту Глухого бора. Но он жив, Он думает, он страдает молча. Он боится нас. Я это чувствую. И надо бросить его, уйти. Но что же делать? "Ну, Мишук, идем". Я иду, не оглядываясь, спешу поскорей выбраться из Бора. Мне душно в жаре застоявшегося смолистого воздуха. Скорей в луга под звезды. Я хочу видеть вечное чистое небо, где нет борьбы, Слез, крови. Я иду, спотыкаясь на кусты папоротника, Корни, пни. "Миша!," кричу я, не слыша шагов за Собой. Он отстал. Я жду. Слышу наконец догоняющие шаги. Он идет молча. Вот и просвет. Волна свежести ударяет в лицо. Простор, луга бесконечные, вольные луга тянутся к Оке. "Пропадет, говорит Мишка печально и вздыхает. Махонький". Я плохо спал ночь. Тревожные отрывочные сны грезились мне. То мне казалось, что ястребок совсем здоровый, С жадностью ест сырое мясо, то представлялось, Что он в лесу сидит на сосне и смотрит, Вывернув набок голову. Я проснулся рано, едва белело окно, Но уже пропали звезды. Волны тумана плыли с лугов, заливали всю слободу, Прорывались между стволами в бор. Все еще спало крепким сном. Только сипло кричал петух в сарае да на кусту Под окном чуть пикла еще полусонная птаха. Я взглянул к бору. Он спал еще под своей темной шапкой. Я открыл окно. Холодок утра потянул на меня ароматом скошенных Трав. Я дышал и слушал, следил за поднимавшимся Утром. Как хорошо и как редко я видел это Утро. Что-то розовое, неуловимое бродит в небе. Должно быть, солнце подкатывается к горизонту и Сейчас покажет край свой. Да, оно идет, идет. Уже бойчее громче перекликаются птицы, И чуткий грач разбудил стаи своим нежным "кра". Какой шум! Тысячи крыльев шелестят в воздухе, спешат в луга Веселые стаи. Ярче розовые лучи, редеет туман. Солнце, выплыло оно из-за Оки, Уже покачивается пунцовым шаром. Я вспомнил о нем, И мне стало тоскливо, И яркие краски утра поблекли. Он там, Он один не спал, когда все кругом спало. Брошенный, во тьме томительно ждал нового тяжелого Дня. А может быть, его взяли? Меня тянет взглянуть, что с ним. Мишутка обещал прийти к солнцу, но теперь уже Половина четвертого, его нет. Должно быть, проспал. Я не жду, беру мясо и спешу в бор. Вот и полянка с кустами папоротника, осыпана росой. Да где же этот пень? А, вот он. "Пррр!" Большая серая ворона порхнула из-за него, Запрыгала боком к чаще, грузно поднялась и мягко, Лениво опустилась в сторонке на молодую сосенку. Ворона? Зачем она здесь? Очевидно, у ней есть здесь дело. Очевидно, она... Теперь я понимаю, зачем она здесь. Я вижу своего ястребка. Как-то весь опустившись, он бочком сидит под Пеньком, стараясь забиться в норку между корнями. Я подхожу, протягиваю руки. Куда ты? Куда, бедняк? Он бежит от меня, прыгает, машет крылом, Спотыкается на корни, но бежит. Каким, должно быть, страшным чудовищем кажусь я ему, Этому малышу. Он не понимает, как я мучаюсь за него. Но он прав, конечно, по-своему. Что же, в его глазах я как не чудовище, Вырвавшее его из жизни, разбившее крыло, Бросившее в лес и теперь еще не оставившее его В покое? Он отковылял к другому пеньку и уткнул нос в Трещинку. Но что ж мне делать? Нести назад, Смотреть, как он день за днем будет умирать на Моих глазах? Нет, я не могу. Как бы я был счастлив, если бы не нашел Его, не знал, что с ним, или нашел его Труп. Я зарыл бы его и забыл. Но теперь... Где-то в стороне невидимый ястреб уныло кричал свое Трепетное, как будто зовущее "пррр, Пррр". Позади услыхал я быстрые шаги. Это Мишутка. "Ну что, жив?" "Жив, брат, жив". "Ага, и мясо съел. Съел!" "Съел ли, подумалось мне, а ворона? Если она съела мясо, она будет теперь сторожить. Она, по всей вероятности, поняла все и будет ждать". Я задумался. Продолжать опыт? Оставить ястребка еще на день в Бору или взять? Попробуй оставить. Мы кладем на пенек мясо, сажаем ястребка, Отходим подальше, прячемся за сосну и ждем. Ворона, терпеливо чистившая нос на сосне, Порхнула к пеньку, выхватила из-под носа нашего Ястребка мясо и снова перебралась на сосенку. "Ах, черт! вырвалось у Мишки. Вот ведьма!" Очевидно, сколько ни клади, Все напрасно. Вдруг над нашими головами затрепетали широкие Крылья, и громадный ястреб плавно закружился над Поляной, издавая призывной крик. Я взглянул на ястребка. Его здоровое крыло забилось, он подымал голову, Точно собирался лететь. "Мать, Мать, взволнованно шептал Мишка, теребя меня за Рукав. Она, она, вот те крест, Она!" Вдруг ястребок рванулся и полетел с пенька Наземь. Я был несказанно рад теперь. Очевидно, его нашли, узнали о нем и, Быть может, возьмут. Вот во всяком случае ворона уже не задерет его. Ночью-то его не видать было, а теперь признали, Говорит Мишка. "Уйдем, пра, уйдем, Они его заберут". Да, лучше уйти. День тянулся долго. Вечером мы снова были на месте. Все то же, только наш ястребок, Кажется, ослаб еще больше. Он сидел на брюшке, нагнув голову, как будто дремал, Но, услышав шаги, встрепенулся и заковылял в Сторону. Мы выкопали маленькую ямку, постлали моху, Посадили ястребка, положили мясо и чуть прикрыли Мохом. Так ему будет безопасней и теплей ночью. Эту ночь я спал плохо. То мне казалось, что сейчас мою жертву терзает своим Крепким клювом ворона, то я представлял себе, Как ястребок умирает, разевая свой рот, Ищет воды. Воды! Мы в волнении совсем забыли оставить ему воды. И я не догадался. Эти дни прошли для меня такой черной нитью, Как никогда. Точно что-то карало меня, чье-то невидимое, Но существующее око. Оно лишило меня сна, покоя, радости летнего утра, Ярких красок молодых дней. И я знал, что это за око, как звать Его. И я знал, что оно внутри меня и никогда Не покидало меня. И нельзя уйти от него, заставить его замолчать. Мы не дали воды. Я вскочил, поглядел в окно. Совсем черная ночь, даже звезд не видно. Очевидно, или сильный туман, или облака затянули. Какая-то жуть овладела мной. Я чиркнул спичкой, блеснуло и осветило мое бледное Лицо на стекле окна. Но надо идти к нему и поставить воды. Я быстро оделся, достал жестянку, взял кувшин с Водой и вышел на воздух. Черная ночь. На монастырской колокольне пробило два. Слава Богу, скоро рассвет. И я пошел во тьме. Вот канава, за ней бор. Гудят вершины. Бор что-то не спит сегодня. Должно быть, в вершинах играет ветер. Какая темь! Я спотыкаюсь на кусты папоротника, Царапаю руки о шиповник. Поляны нет. Остается еще заблудиться. Я пробираюсь наура. Дорога под ногами. И эво куда я прошел, совсем в другой конец. Поворачиваю, натыкаюсь на сплошную стену молодых Сосен. Что-то шарахается над головой, Должно быть, сова. Та поляна вправо отсюда. Иду и попадаю в какую-то яму. О, черт, надо было забрать фонарь. Пробую кувшин, вода еще есть. Чиркаю спичкой, вижу только кусты бузины, Орешника. Ну, надел же я себе тревоги. Блуждать ночью с кувшином воды по бору. Да ястребок положительно покарал меня. Или это не ястребок? Он, конечно, ничего и не подозревает. Измученный, уже не зная, где, в какой стране поляна И в какой слобода, я присел на хвою, Кутаясь в пальтецо. Жуткий шорох кругом. Падает сухая ветка, а кажется, Что кто-то ступил около меня тяжелой ногой. Загудел жук в сторонке. Точно кто-то ворчит за соседним деревом, Подбирается оттуда. Даже комар, ничтожный комар, испугал меня. Он запищал тонко-тонко, а мой расстроенный слух Передал мне его пискливую нотку, Будто кто-то протяжно крикнул: "Ааа". Это бывает иногда, этот обман слуха. Это бывает ночью, когда сидишь один в комнате или Еще лучше в лесу и чего-нибудь ждешь, Насторожившись. Или в жаркий день, когда задумчиво сидишь над омутом И ловишь рыбу, а солнце палит голову и хочется Спать. И вдруг стрекоза затрепещет крылышками, И вздрогнешь. Слава Богу, светает никак. Небо забелело, уже забеспокоились грачи. Вот и совсем светло. Я осматриваюсь. Поляна, где мы оставили ястребка, почти рядом. Я иду, подбегаю к ямке. Ястребка нет. Я оглядываюсь. Нет. Я обыскиваю кусты бузины, Шиповника, калины, папоротника. Нет. Неужели его забрали они, его родичи? Захватили своими крепкими лапами и унесли от меня. Какое счастье! Но я еще не могу поверить. Вот яма, оставшаяся после сгнившего пня. Он, он там. Он забился сюда. Из-под листьев ландышей и костянки я вижу Выставившуюся головку и тревожно смотрящий глаз. Он увидал меня и узнал. Нет сомнений, он узнал меня и подался под листья Ландышей. Я раздвигаю их и беру его. Он худ, как скелет. Я слышу пальцами ребра и кость уже облупившейся Грудки. Он уже не клюется, он совсем ослабел и даже Не может шипеть. Какой запах! Это от разбитого крыла. Я с содроганием разглядываю рану. Какая опухоль! Все синее, крыло едва держится на жилке. Я стискиваю зубы и не знаю, что делать мне. Его же нельзя спасти. Я сажаю его на пенек, нагибаю его клюв в Воду. Он едва дергает головой, Жалобно пищит и не пьет. Я стою над ним, думаю и страдаю. Но не могу же я вечно быть около него. Но уйти. Я знаю, что как только приду домой, меня опять Потянет сюда, на поляну. Опять порхнула ворона. О, проклятье! Она сторожит его, она имеет на него виды. Лучше бы я убил его тогда. Лучше. И не было бы мучений. Одна мысль мелькнула в моем мозгу. Да, Да, так лучше. Я знаю, что теперь делать. Его я не спасу, он все равно погибнет завтра Или дня через два. Но это целые годы для Меня. Я не дам его разорвать заживо. Лучше я сам. Ведь один момент, только момент. Я спешу домой, беру из уголка проклятую двустволку, Внимательно осматриваю ее и, весь охваченный дрожью, Почти бегу в бор на поляну. Оно, невидимое око, кричит во мне, Но оно кричит во мне за то, что было, А не за то, что будет. Оно знает, что будет, оно знает, что это будет Уже необходимый, вынужденный, последний выстрел. Я буду стрелять и страдать. И я знаю, что это будет мое искупление. Я смотрю на него. Он сидит, съежившись, и покачивает головкой. Прощай, прощай, бедный загубленный птенец. Сейчас ты избавишься от страданий. Я отхожу шагов на двадцать. Ястребок сидит неподвижно. Может быть, смотрит на меня и боится, А может быть, и не чувствует ничего. Я поднимаю ружье И не могу. Конец ствола чертит по воздуху, дрожат руки. Раньше бы им надо было дрожать. Пырр, пырр. Они кричат, они проклинают меня, Быть может, одобряют, кто знает, но скорей, Скорей. Я снова навожу ружье, закрываю глаза. Глухо покатился выстрел. Мой последний выстрел. Рассеялся дымок. Он неподвижно лежал на пеньке и Больше не страдал. Не страдал и я. Пусто как-то было на сердце. Я бережно взял его, Обернул листьями папоротника, положил в ямку, Засыпал землей, прикрыл мохом. Не было ни души кругом. Никто не глядел на меня, Никто не мог видеть моего лица. А сердце? Солнце играло на полянке, Сверкала роса на кустах, стучали дятлы, Посвистывали синицы, резко вскрикивали иволги. Все ликовало в ярких красках свежего летнего утра. А я, Я шел понурый, с замиравшей печалью в усталом Сердце. На опушке мне попался Мишутка. "Ну что, жив?" Еще издали крикнул он. "Нет," ответил я. "Помер он". "Пооомер?" Его всегда оживленное лицо вытянулось и как-то Погасло. "Помер," вздохнул он. "Да," повторил я, избегая глядеть в глаза. "А я-то думал, он..." Он замолчал и не высказал, что он думал. Мы идем молча. Он не посвистывает, Как всегда. "Закопали вы его?" Я кивнул. "Так я его и не видал". Проходя мимо дьячка, я занес ему ружье. "Что же, кончили? Пощелкали порядком. Вот бы теперь вам на уток. Изловчились вы теперь, не думайте. А коростель-то какие в лугах? Да вот я вам покажу. У Митрича ружье брал. Утречком сегодня парочку зацепил". Он было пошел в комнату, но я удержал его. "Не надо. Знаю. Дайте мне стакан воды". Он пристально взглянул на меня. "Что с вами? Побледнели вы как. От жары это". "Да, должно быть". Он принес воды и порекомендовал класть на голову Конский щавель. "Облегчает. Ну а ястребок как? Живет?" "Помер". "Пооомер," протянул Семен Федорыч. "Ишь ты!" Он рассмеялся и похлопал меня по плечу. "Егорюш вы охотник, ей богу". Кончилось лето. Я забыл об ястребке. Спокойствие снова ко мне вернулось. Снова солнце ярко светило мне. Бор весело звенел для меня своей хвоей. Румянились вечерние зори и утро. Королек-сирота подрос, но по природе был все таким Же снежным комочком и засыпал на плече, Как когда-то давным-давно. Наступило время отъезда. Мишка чуть-чуть поплакал, провожая меня. "Ну, прощай, Мишук. На память оставляю тебе моего кролька. Береги его". Глаза Мишки расширились. Этого он не ожидал. "Ему здесь лучше будет. Ты присмотришь за ним, а в городе некому будет За ним ходить. Ты любишь его, и он тебя Полюбит". Я собрал свой несложный багаж, взвалил в тарантас и Простился со старушкой-хозяйкой. "Доброго здоровья, батюшка. Доброго здоровья. Не забыли ничего? Да. А крылья-то?" "Что?" "Крылья-то в сарайчике. Что брать-то наказывали?" "Крылья?" Я вспомнил. Крылья. Мертвые сухие крылья. "Нет-нет, не надо". "Ну и хорошо. Выкину я их". Я взял из рук Мишутки моего кролька, Приласкал на прощание и передал с рук на руки. "Может, жалко?" любовно сказал Мишутка. "А то берите". Да, мне было жалко, но мне было также жалко Лишать кролька свободы. Не в комнате проводить ему свою жизнь. Возле монастыря я увидал дьячка. Он шел к обедне. "Прощайте, прощайте. На лето опять заглядывайте". "Как обстоятельства. Всего хорошего". "Счастливого пути. Так охотиться-то будем?" Кричал он мне вслед. Я не отозвался. "На ястребооов!" Я как будто не слышал.