Приволье, Чт. 1

Приволье. К сорокапятилетию кончины Антона Павловича Чехова, 2 июля 1904 года. О смерти Чехова я узнал на рыбной ловле под Владимиром на Клязьме. Сопровождавший утреннюю почту знакомый почтарь из Судогды остановил тарантас на плавучем мосту, Полюбопытствовал, как рыба, И, закуривая, сказал: "Еще не читали? Чехов помер". Известие не было неожиданным. Уже по газетам чувствовалось, что конец близок. Мы поговорили о покойном. Почтарь читал весело его рассказы, вспомнил винт, Сирену, еще что-то. Душа отдыхала. Придешь со службы, Поешь и сейчас что-нибудь из Чехова. И такое, знаете, успокоение нервов, сразу и заснешь. "Царство ему небесное",-вздохнул ловивший со мной Никола Мокринский Дьякон, и на его испитом Дергавшемся лице изобразилась искренняя печаль. "Вы 'Архиерея' прочитайте. Ничего подобного никто не писал". Он вытащил фунтового семенка и не сказал свою Поговорочку при удаче: "Ловись, Рыбка, большая и маленькая". Это как бы в его память. Любил рыбку ловить покойник. "А про налима-то," воодушевился почтарь, "со смеху лопнешь. До чего же замечательно!" "Любил рыбку ловить покойник," задумчиво повторил Дьякон, и в его голубых глазах, заслезившихся от Волнения, затуманилось грустью. Он начал сматывать удочки, вымыл ослизлые руки и Вытер о затрепанный белый подрясник с присохшей Чешуей. Утро разгоралось. Рыба брала лениво. Мы пришли на весь день и еще часть ночи Захватили. Кидали под пуска. Не попадется ли стерлядка? Сели закусить на бережку, подремали. Да, любил рыбку ловить. Вспомнилось из дней юности, как посчастливилось мне Встретиться с Чеховым, о котором тогда и не Слыхивал. В Мещанском саду в Москве на пруду. Светом хлынуло на меня, и было в этом свете Такое благостное, что захотелось поделиться с Дьяконом. Много я узнал от него из жизни духовенства И по рыбной ловле. Лучший был рыболов в округе. А про рыбью жизнь мог рассказать не хуже Аксакова. Ну-с, пришли за карасями на зорьке И видим с приятелем Женькой как раз на нашем Месте, где прикормка, сидит незнакомец в соломенной Шляпе, в пестрых брюках, голенастый. И карася за карасем. А караси как лапоть. Женька сердито хмыкнул и говорит с намеком: "Раз правил не знают, садятся на чужое место, Приходится перейти на другое". А перейти-то некуда, все ветлы, Забросить трудно. Женька как раз поплавок хотел Обновить. Дикобразово перо за семьдесят пять копеек. Латинский словарь букинисту оттащил. Стал забрасывать. Поплавок и зацепись за ветки. Да саженях в трех от берега очень развесистые ветлы. Звонил, звонил, дергал, дергал, не отцепляется. А незнакомец в чесучовом, помню, Пиджаке, в пенсне. Лицо приятное, умное. Вытащил крупнейшего карася, принял на сачок и Говорит нам будто: "Не карась, А золотая медаль". Сердце прямо у нас упало. "Плевать," кричит Женька. "Правил не признают. Рядом буду закидывать". Подошли, глядим. Поплавок незнакомца тихо так Повело, даже не тюкнуло. Насторожился он. Удилище чуть подал, не потревожить чтобы. Мастера сразу видно. А оно прямо к осоке повело. Подсек умеючи, стал выводить невиданный карасище, Мохом будто зарос. Золотом чуть поблескивает. Голенастый тут все забыл, в воду даже ступил в Ботинках, схватил под жабры и выкинул на берег. Тукнуло как кирпич, вывернул из жирной губы крючок. Колечко у карасища в копейку было, Гармонь словно. И говорит: "Июль. А этот, видно, Аксакова не читал. Дором лезет. Таким карасям в апреле-мае полагается Ловиться, когда черемуха цветет. А вы что же не зажариваете?" Тут Женька с досады уж огрызнулся: "Зажарим, когда поймаем". А клевать перестало, как отрезало. Стал Женька опять звонить. Не отцепляется. Незнакомец говорит очень предупредительно: "Возьмите Мою запасную. Настоящий рыболов должен всегда иметь В запасе на всякий пожарный случай. Это же азбука нашего ремесла". Чуть с задорцем. Женьку задело наставление, Да такой тон еще с задорцем. Он и говорит: "Азбуку вашу я отлично знаю. Дело не в азбуке, а я дал себе слово, Как один индейский рыболов у Густава Эмара, Ловить только на дикобразово перо". И все звонит и звонит. Незнакомец подошел к нам и говорит примирительно: "Ну, доставьте мне удовольствие. Вот отличная леска и чуткий поплавок специально на Леща, но карась ему родственник. Мне досадно, что случайно уселся на ваше место. Уж не сердитесь". И ласково потрепал Женьку по синей Его рубахе, по-индейски. Выкрашенной особой краской индиго. Только индейцы знают. Сразу и оттаял Женька, осклабился. "Да вы не думайте, что из жадности мы обиделись. Меньше нам карасей останется. Тут не караси, а нам для пимикана надо". "А, говорит, вам для пимикана? Высушите и в порошок истолчете?" "Ну да, в рыбную муку. Так всегда индейцы Великих озер американские Эскимосы. Вы, значит, индейские обычаи тоже знаете?" "Как же, до мелочей. И сейчас люблю читать про индейцев". Это совсем подкупило Женьку, знавшего индейцев как Свои пять пальцев. "Приятно встретить соратника", Сказал он совсем мирно. Понимаю ваше положение. Раз дали слово ловить только на дикобразово перо. Тогда вот что. Мне в Кусково надо, В гости. Куда ж мне карасей? Возьмите для пеммикана. Вынул серебряный портсигар и угощает. Не выкурят ли со мной мои краснокожие братья трубку Мира? Мы курили только тери-тери, Похожие на березовые листья, но взяли из вежливости Одну папиросу на двоих. Сели все трое и покурили молча, Как всегда делают индейцы. Незнакомец поглядел на нас и искусно проделал Горлом, как дети Скалистых гор. Отныне мир! И протянул нам руку. В волнении мы пожали ее молча. Отныне, продолжал приятный незнакомец, Моя леска, твоя леска, твоя прикормка, Моя прикормка, мои караси, твои караси. И очень приятно засмеялся, прищурив глаз. Мы тоже засмеялись, и все закружилось от его Удивительно душистой папиросы. Тут же приятный незнакомец прибавил еще приятности, Показав сетчатый садок, полный карасей, И пожелал удачного приготовления пеммикана. Стал собираться, поснимал удочки с рогулек и Поставил промокшие ботинки сушиться на солнышке. Мы стали ловить на нашем месте, но брала все Больше мелочишка. Пятачишки называл так наш бледнолицый брат. Разоткровенничавшийся Женька не удержался и сообщил, Что дикобразово перо самое дорогое: Семьдесят пять копеек у Перешейкина на Моховой и Добыто в обмен на латинский словарь у букиниста. Знаю, сам, бывало, выменивал, сказал чудесный Незнакомец и попробовал отцепить перо. Но ничего не вышло. Жаль, такое волшебное перо и должно погибнуть. Не отпилить ли сук? Нет, Оно не погибнет! Восторженно крикнул Женька и, Стянув индейские сапоги, расписанные охрой, Бросился в штанах и синей своей рубахе в воду. Да что он, чудак, делает? Воскликнул наш бледнолицый брат. Вот горячая голова! Женька плыл саженками с Перочинным ножом в зубах, как делают в подобных Случаях отважные индейцы и эскимосы, отхватил ветку И поплыл к берегу с волшебным пером в зубах. Вот, победно крикнул он приятному незнакомцу, Отныне брату, задача решена, линия проведена и Треугольник построен. Это была его любимая поговорка, когда удавалось Дело. Будем отныне ловить вместе. Заводь будет расчищена. Бледнолицый брат вынул из бокового кармашка записную Книжку и что-то записал карандашиком. Потом внимательно осмотрел дикобразово перо и Сказал, что непременно заведет себе такой же. У Перешивкина на Моховой? Женька, постукивая от утреннего холодка зубами, Сказал взволнованно: Отныне это дикобразово перо Ваше, оно принесет вам счастливый лов. Приятнейший незнакомец принял перо, прижал к Полосатому жилету, сказал гортанно по-индейски: "Попакаки петьл", что значит великое сердце, И положил в боковой кармашек, где записная книжка. Потом с видимым волнением молча пожал нам руки, Надел сырые еще ботинки и удалился, Широко по-охотничьи шагая. Простяга! Взволнованно сказал Женька высшую похвалу. Он не бросал слов на ветер, а запирал их За забором зубов, как благородные индейцы. Тут откуда то появился кривоносый надзиратель Училища, неся на конце удилища единственного карася, Потряс пальцем и крикнул нам, еще более скривив нос: Отвратительно себя ведете. Будет доведено до сведения нашего гимназического Начальства. Грубить уважаемому человеку. Больше вашей ноги здесь не будет. Женька крикнул ему вдогон, подражая скрипучему его Голосу: Мало вас драли, грубиянов! Явно дразня кривоносого, как ученики мещанского Училища, сплюнул и прошипел: Бледнолицая собака. Сильнее припекало, от Женьки валил пар, Словно его сварили и сейчас будут пировать враги. Пришел Сашка Веревкин, наш гимназист, сын инспектора Училища, и рассказал, узнав наши приключения с Приятным незнакомцем, что это брат надзирателя Ивана Павловича Чехова, всю ночь дулся в винт у дежурных Надзирателей, а потом пошли ловить карасей. Заядлый рыболов и писатель-сочинитель, Пишет всегда смешное. Можно прочитать в Будильнике и Сверчке, Здорово может прохватить. Мы были чуть не в страхе, что может прохватить. Да он все смешное записывает в книжечку. И про нас, значит, записал, воскликнул Женька. Обязательно все изобразит. Увидите. А для смеха подписывает под рассказиком не свою Фамилию, а Антоша Чехонте. А кривоносого теперь выгонят. Непременно скажу папаше. Уж про него записано в кондуит, что ставит банки И два раза был на дежурстве не в порядке. Так и написано: последнее предупреждение. Женька сказал: Черт с ним, не стоит ябедничать. Это неблагородно. Он теперь сушил спину, Вывернув к нам голову. Нежное что-то было в суровом его лице. Случилось в нашей жизни такое светлое, Что я посейчас помню. Все встает особенно ярко, как прочитаешь его рассказ Монтигомо и Ястребиный коготь. Это у него осталось, конечно, от встречи с нами. А ведь и впрямь, вскричал дьякон, замечательно Изобразил, хоть там и нет про дикобразово перо. А не пора ли за дело? На мосту то нечего возиться. Сено уж повезли с поймы, и мужики едут на Базар, мешать будут. А мы вот что, Не попробовать ли нам на кружки? Я прихватил на случай: и живцы еще есть, И лягушек с десяток на сомиков, а? Давайте-ка запустим на перевертки. Я согласился. Со мной тоже были кружки с полдюжины. Мы сели в широкую дьяконову лодку, ко всему Приспособленную, забрали весь наш рыбачий скарб и Поплыли вниз за мост, в привольные места, Где клязьма шире и много заводей. День ослеплял блистанием. Река, зеркально сверкающая гладь с всплесками еще Игравшей рыбы. Было часам к семи. Бор еще не прошел. Отъехав саверсту, мы стали налаживать и наживлять Наши плавучие жерлицы. Рыболовы знают, что такое перевертки или кружки, Но не всякий ведь рыболов. Кружки диаметром в четверть из пробки, Окрашенной сверху красным, со вставленным в самой Серединке колышком или свечкой, Выкрашенной белой краской. Вверху свечки расщеп для бечевки плавучей жерлицы. В кружке по обрезу сделана выемка, Куда сматывается бечевка, проводится в расщеп и Спускается аршина на два в воду с басовым поводком И крючком, на который насаживается живая наживка. Пескарики, окуньки, ершики на судачка и лягушки на Сомиков. "Знаете что," сказал дьякон, изготовляя кружки, "идея у меня. В память новопреставленного раба Божия Антония, Любившего рыбку ловить, установим так: Первая перевертка его. А? Греха тут нет, а как бы в его Память. За веселые рассказы. Я согласился. Какой же грех? Тут в память и благодарение от собратьев рыболовов. Стали, благословясь, пускать. Течение было медленное. Клязьма с паводков полноводная, Широкая, с заманными сверкающими всплесками впереди, Порой очень сильными от крупной рыбы, десятифунтовых Шерышперов, редко влипающих на кружки. Дьякон, спуская первый кружок, снизу кружок Окрашивается в белый цвет, издалека видный, На окунька перекрестился. "Благослови, Господи, в память новопреставленного Раба твоего Антония, а нам во утешение. Значит так, первая перевертка его, Так и будем знать, и четвертая опять его. У нас девятнадцать, семь, стало быть, Возможных переверток в его память". Как всегда, он поцеловал наживку и, Что-то шепча, должно быть, какую-то свою молитву, Спустил кружки. Двинулся кружок плавно и скоро стал Похож на красную лодочку с белым паруском. Так красиво. Раз за разом мы поспускали все. Целая флотилия саженей по десять промежутка на Полверсты. Поехали голубчики за товаром. Что-то нам привезут. Закурили. Любуемся. Первый чуть виден на прямой полосе реки. Такое-то приволье, благодать. Слева от поймы, где начался покос, тянуло медом, Густым и теплым раздольем вошедшего в силу лета. Не оторвешь глаз от красоты святой природной, Не накупаешься в этой душистой теплоте, Не надышишься бальзамом цветов и трав. Дьякон замотал головой и перекрестился. "Господи милостивый, благословен буди за радостное Творение Твое. Правда," обратил он ко мне сияющее лицо, На котором поблескивала слезой благодарения. "Ну скажите, милый брат мой, за брат я вас, Одних мы годков с вами и любим Господнее творение, Переполнены оба благостью. Скажите, ну зачем он туда поехал, А? В чужую землю, а? Ну где там такое приволье, такая красота? А тут прямо целительное растворение воздухов. Здоровье ведрами льет в тебя, а? И самые больные легкие поправляются, Уверяю вас. Сколько случаев знаю, Сколько молебнов отпели с протопопом по случаю Исцеления. У меня все записано, доктора знают. И сколько к нам присылали совсем приговоренных. Ан, глядь, через два-три месяца и рыбку ловит, И всякий кашель как не бывало. После каждое лето приезжали. Во какие, кровь с молоком. А он, читал я, на кумыс ездил. И никакой пользы. А у нас да сколько хочешь отменного кумыса. Татары делают в Салободке. Говорят, такого степного приволья поискать надо, Не хуже, чем у башкирцев. Кумыс, не упьешься. Я ведь тоже страдал чахоткой. Обе верхушки тронуты. Теперь все зарубцевалось, и никогда лихорадки, Хоть и пропадаю на реке до холодов. Ну, слабость моя. И знаете, скажу доверительно вам, я ведь не Полноправный. Во иереи не могу рукоположиться. И скорбь это моя великая, что не могу. Почему?"