Приволье, Чт. 2

Поведаю дружески, только по секрету. Знают некоторые, конечно, но это не в позор мне, А во испытание. Падучий я еще с семинарии, припадки были, Но давно, слава богу, нет. А все-таки рукоположить меня никак нельзя за Физическое несовершенство. Ну как я могу совершать таинство? Твоя от твоих. Самый волнующий момент, Когда пресуществление хлеба и вина, меня всегда Волнует, когда подходит самый священный момент. Созерцаю и молюсь, и страшусь, Как бы оно не случилось. Господь дарует укрепление. Поплачу только, и ноги начинает сводить. Но ни разу не было потемнения. А раньше я по полсуток в беспамятстве бывал, А потом неделю как не свой. Не приведи Господи! Я и не заикаюсь, не смею. Новые преосвященные думали рукоположить, Но им отец протопоп поведал. Матушка диаконисса до сей поры боится на реку одного Отпускать, сыночка со мной снаряжает. А сегодня я с бухгалтером снарядился, Да он рано ушел с моста. Ревизия у них в казенной палате. И правда, ну как ей меня пустить? Плаваю хорошо, ныряю не хуже сама, А в припадке-то я бултых с головой один-то. А особливо осеннюю порой нерета на налимов ставить. Никак одному нельзя. И сам побаиваюсь. Но она тогда сама со мной и пробковый пояс Велит. Как я нерета ставлю по омутам. Берега крутые, не дай Бог, ежели случится. Да о чем это я хотел? Да, и думаю, Зачем он туда, в чужую землю? Мне наш доктор Михаил Алексеевич Сувалкин Рассказывал, ведь его знаменитый Остроумов, Профессор в Москве, как отговаривал в Крым даже Ехать. Жарой, говорит, замучает. А поезжайте на дачу, где потише, Ветра нет. Между горками в самой благодати приволья Поживите, парное молочко пейте. Ну, воля господня. Эн, где наши лодочки-то гуляют? Да стойте. Никак донышко белеет. Перевертка была, а мы и не видали. Да вон к правому берегу, покруче где красный обрыв, Есть одна. Только бы не впустую. И я заметил. Белеет донышко, перевертка. Ишь, как полощется, как поплясывает, а! Есть. Светлую ему память. Только бы не сошел. А другие раз, Два, три, четыре ждут. Он высмотрел и насчитал семнадцать. Еще где-то перевертка. Моя. Девятнадцать было кружков. Как мы ни смотрели, нигде белого донышка не видно. Очевидно, прибило, забило к кустам, в осочку. Мы стали подгребаться и скоро заметили эту вторую Перевертку под ольховым кустом недвижную. Но это еще ничего не значит. Щука если забьется под берег и затаиться, Могла и сойти, конечно. Подгребись к первой перевертке под номером пять на Донышке в память его. Оба в дрожи великого волнения. Удастся ли? А белое донышко все поплясывает. Есть. Щуренок, надо думать, предполагает дьякон. Чисто очень пляска, не сильная, без нырянья. Да разное бывает. Сегодня предусмотришь с рыбой, какой тоже характер. Да и воли, может, добычи нет. Бечевку вплотную затянуло, а то и зацепилась за Коренья. Подъезжаем. Дьякон, покрестившись, стал принимать бечевку в Лодку. Ого, Сидит. Что такое? Не пойму. Раз здорово дернул, а теперь свободно идет. Стой, Сидит, крикнул вдруг. Сачок! Я приготовил сачок на случай. Блеснуло белым брюхом крупное что-то. Щука. Без сачка под жабры с натугой бросил дьякон В лодку большого судака. Ахнул даже, накрыл сеткой. Прыгает чуть ли не на аршин. На голову ему хламиду, крикнул дьякон. Сейчас успокоим и мучиться не будет. Он взял охотничий нож и ловко под сеткой воткнул Под хвостовое перо, брызнуло кровью, И судак мгновенно замер в параличе. Я так всегда с крупной рыбой. Никаких мучений. И заметьте, какая выгода. Лишняя кровь сошла. Рыба не мучилась, Не измоталась, а стало быть, и вкуса не потеряла. Живая свежесть. Сравнить нельзя, если замучается. Это уж вы сегодня у меня отведайте клязьминского Судачка и на заливное, и холодненького с хренком, Со свежим огурчиком. Мы долго любовались судаком в ярких живых полосках. Живца окунька вершка в три заглотнул до отказу. В брюхе уж у него окунек был, вскрыли и Вынули. Окунек еще был живой. Тут же его и насадили снова на тот же Кружок счастливый, тут же и спустили опять в его Память светлую. Дьякон был великом возбуждении. Я даже стал бояться, как бы с ним не Случилось. Он обложил судака травой и замотал Бечевкой. Фунтам к пяти был судак, На редкость. Ну и удача, говорил в восхищении Дьякон. Удача из удач. Только второй раз как к пяти фунтам беру. На кружке еще ни разу не было, а на Дорожку на ерша раз добыл около шести фунтов. Клязьминский судак ну не сравнить ни с волжским Нефтяником, ни с окским. Но точно знаю, и рыболовы все признают. Очень сюда охоче ездить. То же и сомики. Наши Как писчая бумага. То же судак наш белей снега мясцом так дольками Отслаивается. А посему, Господи, Благослови. Мы выпили по хорошей станционной рюмке и закусили Попросту зеленым луком с хлебом и печеным яичком. Поплыли ко второй перевертке моей. Она спала. Я стал выбирать бечевку. Есть, попался щурёнок, фунта полтора-два, Приятный. Высмотрели и нашли еще две перевертки: Дьяконова и опять его. На первом кружке взяли окуня фунтового. Красота! "Щурёнок стоит", сказал дьякон. Верно, фунтовый окунь по вкусу и крепости не уступит И судачку, а особенно маринованный. Четвертая перевертка оказалась пустой, Живец сорван. Больше, сколько ни ждали, Переверток не было. Солнце стояло высоко, бор прошел, Все ублаготворены без обиды. "И уж как же я рад, что ему такое Благоволение оказано, радостно повторил дьякон. Уж так-то рад не сказать. Ах, порадовался бы милый. Портрет его у меня в приложении к "Ниве" вырезал, Повесил над письменным столом. Почитаю, погляжу. Ах, господи, как он архиерея то изобразил. Читаю и плачу от радости. Ну скажите, ну как вы думаете? Ну кто бы мог бы так ласково описать, С такой любовью? Это все пустяки, Все облыжные пишут и говорят. Соберутся у нас семинаристы, тоже. Он, говорят, тут переборщил, подсластил. Дураки. Я им говорю: "Это вы по Писареву, Он самый верующий, куда, может, Вернее нас верует. И никакой не атеист. Врете, подлецы, прости меня, господи". Так ласково, благородно, нежно. Да никакой теперешний писатель так не сумел бы. И дара такого нет теперь, чтобы ласково. А все подделка пошла под хулу. Очернить самое благородное. Все знаю, да больше их всех знаю, Какие непорядки в нашем сословии, Церковниках то наших. Да этого и Лесков не боялся показывать, а Соборян Написал. Там один Туберозов за святого сойти может. А дьякон-то, а? Хила-то, а? Захарий то? Старичок разве чудесный, святая душа, Ребенок. Господи, до чего ж все хорошо, Когда всю правду без облыганья дают. Святой архиерей, служитель Божий, Воистину, без слез не могу. Все грехи Господь отпустит рабу Божью Антонию, Ныне новопреставленному. Дитю ведь описал, архиерея то. Чистота, кротость, терпение. Из последних сил служил в Великий четверток, Когда страсти читал, а уж дурнота его одолевала. Вот это служение. А мамаша то его, бедная старушка, Дьяконица моя слезами обливается, Все поняла. Осень уж, дожди, скотину по дворам Гонят, уж сумерки, бабы подолы на голову. Она, матушка, стоит с вербочкой и о нем думает, Сирота. И никто-то ей из баб не верит, как начнет Про сынка, что вот архиереем был. Ну кто так мог сердце матери, а? Рыдаю, обливаюсь от умиления. А старичок то, келейник то строгий, Растирал то его со свечечкой. Как любовно изобразил. Царство ему небесное." Дьякон перекрестился, достал красный платок и вытер Слезы. "Вот и помянули покойника. Судачком помянули. И еще помянем. Знатное будет заливное и холодец с хренком. И на коклеты останется. Люблю я судачьи коклеты. А они? Он в Бога никак не может веровать. Он естественные науки знает и сам врач. А я им в нос. Архиерея. А я им святую ночью. Вникайте, дураки. А студента любите? Студента? А это про что? А как студент бабам в Великий четверг в холодном Поле рассказывал о той трагедии, об отречении Петра. Господи, еще б не любить. Тоже плачу всегда. Ну скажите, ну не гений, а? Это атеист то мог так, Ну зачем же? Зачем, спрошу вас, такая ложь на него? Прости меня, Господи, а скажу. Святой он. Не нам суд судить, а святой, По духу святой, по сердцу святой, Чистый. Вот что главное. Да его надо каждому мальчишке давать читать, Девчонке каждой давать читать. Для душевного очищения, для благородства души. А святой ночью Акафист, а? Брат то Николай скончался в самую святую ночь. Какие акафисты составлял. Древо многосленнолиственное. Придумать надо. Он и акафисты знал. Он, читал я, еще гимназистиком шестопсалмие без Псалтири вычитывал. Атеист. Ах, подлецы. Понимаю, почему они радуются, что вот ихний, У них то ничего в запасце, пустота. А он вон что изображал. Православную русскую душу укреплял. В раю теперь по заслугам. Я такой святой ночи нигде не читал, Только в сердце ее держу опытом духовным. И что же? Он все мое изобразил. И даже как дремота в ту ночь одолевает и Как звезды светят в реке на перевозе. А народ движется. Все в монастыре полно и вот-вот ударит. Ах, дивно хорошо." Растроганный его причитающей речью и слезами, Которые он уже не вытирал, а смаргивал, Я спросил: "А не помните, как начинается рассказ святой ночью?" "Нет, где упомнить?" "А как?" А вот послушайте, Тут уж он как бы душу народа выражает, Его постижение духовной красоты. Ему все понятно, и сам он весь в этой Красоте, в восторге. И вот смотрите и судите. Все у него в этом рассказе как песнопение. Он даже самый пейзаж вводит в это песнопение. Я наизусть знаю это начало. Не помню, может быть, ну и не совсем начало, Но тут же, на первой же странице. Слушайте. "Мир Освещался звездами, Которые всплошную усыпали все небо. Не помню, когда в другое время я видел столько Звезд. Тут были крупные, как гусиное яйцо, И мелкие, с конопляное зерно. Ради праздничного парада вышли они на небо. Все до единой тихо шевелили своими лучами. Небо отражалось в воде. Звезды купались в темной глубине. Непостижимая красота, воскликнул дьякон. Неизреченная красота. И какое же чувство? Какая душа? Обязательно выпишу и прикреплю на видном месте. Неизреченная милость Твоя, Господи, Даровал такого песнопевца. Тьфу им дуракам. Они никогда не похвалят лучшее наше, А только пальцами тычут в самое худое. Знаю их. Все на лжи и лицемерии, Словно праздник для них. Ате-из-де. Собрали кружки. Были сорваны помятые живцы. Лягушка уцелела. Дьякон отцепил крючок от ее спинки, Подумал и кинул в луг. Гуляй! А то, бывало, приберегал. А на живца почему не оставили? За храбрость, сказал дьякон. Да и напугалась, небось. Пускай ее квакает на воле, Творца славит. И неожиданно засмеялся. Умора. Помните, в каком-то рассказе ругаются лягушки? Сама такова, сама такова. Придумать надо. В овраге, кажется. А скучную историю любите? Не помню что-то. А то еще где-то. Я иду по ковру, Ты идешь, пока врешь. Придумать надо. И в смех вгонит, и до слез прошибет. Даровал Господь талант. Собрали снасти и подгребли к луговому берегу в самый Мед. Покос только начинался, но по великой пойме уже Стояли стога, лежало скатанное валами сено, Кое-где и навивали воза. Всюду сверкали косы, бросали белые огоньки, Мелькали свежие грабли, краснели платки, Полязгивали бруски. В теплой волне с полудня веяло медом и миндалем. Дышалось полной грудью, чувствовалось, как вливается Здоровье, бодрость и радостность. Скрипучие дергачи примолкли, притаились в еще Нетронутой глубине покоса. В небе кружили ястреба, высматривая поживу на Побледневшей пойме. Тысячи кузнечиков, встревоженных жгучим жиганьем Кос, подобрались к реке, оглушая нас нестерпимо Горячим треском. Вдруг раскатился дьякон, о чем-то думавший. А помните, птичка какая-то? И что ж такое? Ты Никиту видел? А ей другая будто в ответ: видел, видел, Видел. Записано у меня, гостям читаю. Это вечерняя птичка у воды, малюсенькая, камышовка. От ее перекликаний тихий вечер будто еще тише, Сонное такое, умирающее. Время было к полудню. Хотелось и есть. Дьякон развел огонь. Наснова сушняка было много по берегу. Стали картошку печь, зажарили на сковородке свежего Соменка, пококали яиц печеных. Дьякон достал зубровку, и выпили мы за упокой раба Божия новопреставленного Антония. Печали не было, а легкость и благоволение на душе, Будто его смерти не было. Да и вправду, живой все равно и с нами, И будет с нами, пока видим светлую красоту русского Полудня, чудесное приволье, пока слышим родную Песню, доплывшую к нам в медовой волне покоса. Посею ль я, посею ль я лен, Конопель, проигрывали в тепле медовом звонкие бабьи Голоса. А от навитых возов, от сизых полос Подсыхающего сена подхватывали басовитые сильные Мужичьи голоса. Во-ро-бей, во-ро-бей. Благодать, Воздохнул, позевывая дьякон. Приятная самая пора покоса. Господи, до чего же все хорошо зело. Облачка плывут. Какая же чистота там и свежесть, Будто это снежок, и повевает освежением. Да, устроено для услады человека. Что-то разморило, дремлется. А вы как? Подремлываете, а? Дремалось, пьянило медом, теплом, Покоем. А теперь предстоит престолу Господню, Досказал родившуюся в нем мысль дьякон. И ему не страшно. И скажет ему Господь: Добрый рабе, благий и верный Антоний, О мале был еси верен, над многими тя поставлю, Вниди в радость Господа твоего. Великая всем правда. Да, И все правда. Картошку давайте пробовать. А на ночь обязательно перемет поставим. Игрунки у меня хорошие, и с блеском, И цветные на стерлядок. Они любят поигрывать. Примета у меня: как покос, стерлядки наплывают в Саки. Пожалуй, по случаю думы о биле кузнечиков с Поймы. И на голавля теперь хорошо, И на шересперо, на катушку. Спиннинг называется. Офицер мне подарил. Ловили вместе. Размахнешься, сажен на двадцать выкинешь на блесну. Самая пора теперь. Полдничали на пойме, позатихло. Я приподнялся и поглядел. Дьякон спал навзничь на припеке. Болезненное его лицо теперь было покойно, Кротко. Божья коровка ползла по его бурому сапогу. Подумалось мне с чего-то: Как хорош русский человек, и все там хорошие, Родные в этом привольи поймы. Было покойно и ласково на душе. Повсюду сидели кучками, поблескивали красные Кувшины, поднятые над головой, задрав головы, Тянули, передыхая квас еще с холодком, Укрытый от жары тряпками травой. Спали навитые воза, подремывали в их тени, Поматывая от водов хвостами распряженные лошади. Ах, Благодать-то какая!