Русская песня

Русская песня. Я с нетерпением поджидал лета, следя за его Приближением по хорошо мне известным признакам. Самым ранним вестником лета являлся полосатый мешок. Его вытягивали из огромного сундука, пропитанного Запахом камфары, и вываливали из него груду Парусиновых курточек и штанишек для примерки. Я подолгу должен был стоять на одном месте, Снимать, надевать, опять снимать и снова надевать, А меня повертывали, закалывали на мне, Припускали и отпускали на полвершочка. Я потел и вертелся, а за невыставленными еще рамами Качались тополевые ветки с золотившимися от клея Почками и радостно голубело небо. Вторым и важным признаком весны-лета было появление Рыжего маляра, от которого пахло самой весной, Замазкой и красками. Маляр приходил выставлять рамы, Впускать весну, наводить ремонт. Он появлялся всегда внезапно и говорил, Мрачно покачиваясь: "Ну и где у вас тут чего?" И с таким видом выхватывал стамески из-за тесемки Грязного фартука, словно хотел зарезать. Потом начинал драть замазку и сердито мурлыкать под Нос. Эх, и темный лес, Да эх, и темный. Я старался узнать, что дальше, но суровый маляр Вдруг останавливал стамеску, глотал из желтой Бутылочки, у которой на зеленом ярлычке стояло "политура", плевал на пол, свирепо взглядывал на Меня и начинал опять. Эх, и в темном да и в темном нам. И пел все громче. И потому ли, что он только все и пел, Что про темный лес, или потому, что вскрякивал и Вздыхал, взглядывая свирепо исподлобья, Он казался мне очень страшным. Потом мы его хорошо узнали, когда он оттаскал моего Приятеля Ваську за волосы. Так было дело. Маляр поработал, пообедал и завалился спать на крыше Сеней на солнышке. Помурлыкав про темный лес, где сытая лахды сосенка, Маляр заснул, ничего больше не сообщив. Лежал он на спине, а его рыжая борода глядела В небо. Мы с Васькой, чтобы было побольше ветру, Тоже забрались на крышу пускать монаха, Но ветру и на крыше не было. Тогда Васька, от нечего делать, принялся щекотать Соломинкой голые маляровы пятки, Но они были покрыты серой твердой кожей, Похожей на замазку, и маляру было нипочем. И тогда я наклонился к уху маляра и дрожащим Тоненьким голоском запел. Эх и темный лес. Рот маляра перекосился, и улыбка выползла из-под Рыжих его усов на сухие губы. Должно быть, было приятно ему, но он все-таки не Проснулся. Тогда Васька предложил приняться за маляра как Следует. И мы принялись-таки. Васька приволок на крышу большую кисть ведро с Краской и выкрасил маляру пятки. Маляр лягнулся и успокоился. Васька состроил рожу и продолжал. Он обвел маляру у щиколоток по зеленому браслету, А я осторожно покрасил большие пальцы и ноготки. Маляр сладко похрапывал, должно быть, От удовольствия. Тогда Васька обвел вокруг маляра Широкий заколдованный круг, присел на корточки и Затянул над самым маляровым ухом песенку, Которую с удовольствием подхватил и я. Рыжий красного спросил: "Чем ты бороду красил?" "Я не краской, не замазкой, я на солнышке лежал. Я на солнышке лежал, кверху бороду держал". Маляр заворочался и зевнул. Мы притихли, а он повернулся на бок и выкрасился. Тут и вышло. Я махнул в слуховое окошко, А Васька поскользнулся и попал маляру в лапы. Маляр оттрепал Ваську и грозил окунуть в ведерко, Но скоро развеселился, гладил по спине Ваську и Приговаривал: "А ты не реви, дурашка. Такой же растет у меня в деревне, Что хозяйской краски извел, дура, Да еще ревет". С того случая маляр сделался нашим другом. Он пропел нам всю песенку про темный лес, Как срубили сосенку, как угнали добра молодца в чужу Дальню сыто ронушку. Хорошая была песенка, и так жалостливо пел он ее, Что думалось мне, не про себя ли и пел. Пел и еще песенки про темную ноченьку осеннюю и Про березоньку, и еще про поле чистое. Впервые тогда на крыше сеней почувствовал я Неведомый мне дотоле мир тоски, Раздолья, таящийся в русской песне, Неведомую в глубине своей душу родного мне народа, Нежную, суровую, прикрытую грубым одеянием. Тогда на крыше сеней в вуркование сизых голубков, В унылых звуках маляровой песни приоткрылся мне Новый мир Ласковой суровой природы русской, В котором душа тоскует и ждет чего-то. Тогда-то на ранней моей поре впервые, Быть может, почувствовал я силу и красоту народного Слова русского, мягкость его и ласку, И раздолье. Просто пришло оно и ласково легло в душу. Потом я познал его, крепость его и сладость, И все узнаю его.