Метаморфозы

Я помню время сжигания партбилетов, Как красные флаги с грязных срывали стен, Как книги вождей места занимали в клозетах и Диссиденты на полки вставали взамен. Я помню грохот падения бронзовых статуй, Тросом железным на шее влекомых вниз, Как имена проклинали, поступки, даты, Как изувер добавляли через дефис. Как в голос о жертвах и казнях заговорили ярость И жажду отмщения в рокоте громовом. Как палачи исступленно в церквах крестились, Чтоб не предстать в одночасье перед судом. Время такое было. Нельзя иначе. Нас обманули светом пустых идей. Верили в правильный курс истории кляче. А для триумфа идеи, известно, не жаль людей. В правде застенок, совести лесоповалов, Необходимости твердых расстрельных команд не Сомневались, кормя большевизма жвалом сотни и Тысячи. Каемся! Дайте нам шанс! Те, кто служили верно кровавой власти, Кто за рубли, кто за совесть, кто страхом руководим. Вохровцы, стукачи, мразь всевозможной масти гнусно Скулили свой монотонный мотив: "Что мы могли? Нам нужно было выжить. Грозно вздымался над нами красный топор. Каждый бездушной машиной досуха выжат, Каждый трясется от стука в дверь до сих пор." Люди простили тогда. Да как не простить, скажите, если почти у каждого Рыло в ржавом пуху? Плача обнялись крепко жертвы и слуги режима, Горькую память больную отбросив, Как шелуху. Молва говорит кто упомнит, лишится глаза. Но тот, кто забудет обоих, примету знай: Каждый подлец, кто однажды не был наказан, Сделает подлость снова, лишь повод дай. Слабость и безответность лишь развращают зверя. Годы несутся, и оперилась мразь, Пасть ненасытную в наглой усмешке щеря, Черное белым и наоборот клеймить принялась. Дескать, не было вовсе казней и беззаконий. Расстрел, разбой и террор ложь напраслина и навет. А с душегубов нужно святые писать иконы. Воля тюрьма, и напротив, тюрьма это свет. Война это мир, рабство свобода, Незнание сила. А правду с экрана скажет довольный лощеный царь. И в черепных коробках прочно укоренилась кривда Богиня и липкий страх ее полицай. Переродилась и стала глупым электоратом масса, Что гордо великим народом себя зовет. Дожить до пятницы проста мечта деградантов, А в понедельник похмелье гложет из года в год. И без зазрения присвоив былые заслуги предков тех Горемых, что в терзаниях отдали жизнь в лагерях под Телевизора ересь бессовестно, лихо и беззаветно Пляшут вприсядку калинку на дедовых скорбных костях. Глотку готова грызть за любое иное слово. Матерь родная им то, что соседям горе, Беда. Тварью, врагом готовы немедля клеймить любого, Кто не согласен жить под безмерной властью кнута. Но стоит смениться режиму, я ясно вижу, В убеждении в этом жизнью поклясться готов. Эти герои подпустят в штанишки вонючую жижу и Закудахчут из петушиных позорных своих уголков: "Мы же не знали. Нас обманули, сволочи, гады. Время такое было. Правда, мы ни при чем. Что мы могли? Жить то как-то нам было надо. Нам телевизер сказал, что паскуду огнем и мечом." И в новодельных храмах снова устроят конюшни, В школах бордели, как учит их новый пророк. Новому фюреру властную руку целуя дружно, Новый цветной лоскут повесят на старый флагшток. Ведь безразлично им цвета какого тряпка вьется на Данный момент над их головой. Овцы в пределах вечности рады соломы охапке да Фальши, текущей с экрана, гордиться собой. Кто ни приди, не зазорно сменить присягу. Что ни случись, невозможно извлечь урок. Что ни соври, верят, словно в Святое Писание. Лишь бы как все не напротив и не поперек. Что мы могли? Нас заставило место и время. Метаморфозы вполне обычны для масс. Трудно винить бесхребетное и нерадивое племя. Их ведь простили тогда, Простят и сейчас.