Униженные и оскорбленные, Чт. 18

Я смело задал ей этот вопрос и чувствовал, Что поспешностью такого вопроса я не могу смутить Беспредельной младенческой чистоты этой ясной души. "Ей-богу, еще не знаю", тихо отвечала она мне, Светло смотря мне в глаза. "Но, кажется, очень люблю". "Ну вот видите. А можете ли изъяснить, За что его любите?" "В нем лжи нет", отвечала она, подумав. "И когда он посмотрит прямо в глаза и что-нибудь Говорит при этом, то мне это очень нравится. Послушайте, Иван Петрович, вот я с вами говорю об Этом. Я девушка, вы мужчина. Хорошо ли я это делаю или нет?" "Да что же тут такого?" "То-то, разумеется. Что ж тут такого? А вот они," она указала Глазами на группу, сидевшую за самоваром. "Они, наверное, сказали бы, что это нехорошо. Правы они или нет?" "Нет. Ведь вы не чувствуете в сердце, что поступаете Дурно. Стало быть-"Так я и всегда делаю", Перебила она, очевидно, спеша как можно больше Наговориться со мною. "Как только я в чем смущаюсь, сейчас спрошу свое Сердце, и коль оно спокойно, то и я спокойна. Так и всегда надо поступать. И я потому с вами говорю так совершенно откровенно, Как будто сама с собою, что, во-первых, Вы прекрасный человек, и я знаю вашу прежнюю историю С Наташей да Алеши. И я плакала, когда слушала". "А вам кто рассказывал?" "Разумеется, Алеша. И сам со слезами рассказывал. Это было очень хорошо с его стороны, и мне Очень понравилось. Мне кажется, он вас больше любит, чем вы его, Иван Петрович. Вот эдакими то вещами он мне Нравится. Ну а во-вторых, я потому с вами так прямо Говорю, как сама с собою, что вы очень умный Человек и много можете мне дать советов и научить Меня". "Почему же вы знаете, что я до того умен, Что могу вас учить?" "Ну вот, что это вы?" Она задумалась. "Я ведь только так об этом заговорила. Будемте говорить о самом главном. Научите меня, Иван Петрович. Вот я чувствую теперь, что я Наташина соперница. Я ведь это знаю. Как же мне поступать? Я потому и спросила вас, будут ли они счастливы. Я об этом день и ночь думаю. Положение Наташи ужасно, ужасно. Ведь он совсем ее перестал любить, а меня все Больше и больше любит. Ведь так?" "Кажется, так". "И ведь он ее не обманывает. Он сам не знает, что перестает любить. А она, наверное, это знает. Каково же она мучается!" "Что же вы хотите делать, Катерина Федоровна?" "Много меня проектов", отвечала она серьезно. "А между тем я все путаюсь, потому-то и ждала Вас с таким нетерпением, чтобы вы мне все это Разрешили. Вы все это гораздо лучше меня знаете. Ведь вы для меня теперь как будто какой-то бог. Слушайте, я сначала так рассуждала: если они любят Друг друга, то надобно, чтобы они были счастливы, И потому я должна собой пожертвовать и им помогать. Ведь так?" "Я знаю, что вы и пожертвовали собой". "Да, пожертвовала. А потом, как он начал приезжать Ко мне и все больше и больше меня любить, Так я стала задумываться про себя и все думаю: Пожертвовать или нет? Ведь это очень худо, не правда ли?" "Это естественно, отвечал я. Так должно быть. И вы не виноваты". "Не думаю. Это вы потому говорите, что очень добры. А я так думаю, что у меня сердце не Совсем чистое. Если б было чистое сердце, я бы знала, Как решить. Но оставим это. Потом я узнала побольше об их отношениях от князя, От маман, от самого Алеши, догадалась, Что они не ровня. Вы вот теперь подтвердили. Я и задумалась еще больше. Как же теперь? Ведь если они будут несчастливы, Так ведь им лучше разойтись. А потом и положила: расспросить вас поподробнее обо Всем и поехать самой к Наташе, А уж с ней решить все дело". "Ну как же решить-то, вот вопрос". "Я так скажу ей: Ведь вы его любите больше всего, а потому и Счастье его должны любить больше своего. Следственно, должны с ним расстаться". "Да, но каково же ей будет это слышать? А если она согласится с вами, то в силах Ли она будет это сделать?" "Вот об этом-то я и думаю день и ночь. И... И она вдруг заплакала. "Вы не поверите, как мне жалко Наташу", Прошептала она дрожавшими от слез губками. Нечего было тут прибавлять. Я молчал, и мне самому хотелось заплакать, Смотря на нее так, от любви какой-то. Что за милый был это ребенок! Я уж не спрашивал ее, почему она считает себя Способною сделать счастье Алеши. "Вы ведь любите музыку?" Спросила она, несколько успокоившись, еще задумчивая От недавних слез. "Люблю", отвечал я с некоторым Удивлением. "Если б было время, бы вам сыграла третий концерт Бетховена. Я его теперь играю. Там все эти чувства точно так же, Как я теперь чувствую. Так мне кажется. Но это в другой раз. А теперь надо говорить". Начались у нас переговоры о том, как ей видеться С Наташей и как это все устроить. Она объявила мне, что за ней присматривают, Хотя мачеха ее добра и любит ее, но ни За что не позволит ей познакомиться с Натальей Николаевной. А потому она и решилась на хитрость. Поутру она иногда ездит гулять, Почти всегда с графиней. Иногда же графиня не ездит с нею, А отпускает ее одну с француженкой, Которая теперь больна. Бывает же это, когда у графини болит голова, А потому и ждать надо, когда у ней заболит Голова. А до этого она уговорит свою француженку, Что-то вроде компаньонки, старушка, Потому что француженка очень добра. В результате выходило, что никак нельзя было Определить заранее дня, назначенного для визита к Наташе. "С Наташей вы познакомитесь и не будете Раскаиваться, сказал я. Она вас сама очень хочет узнать, и это нужно Хоть для того только, чтобы ей знать, кому она Передает Алешу. О деле же этом не тоскуйте очень. Время без ваших забот решит. Ведь вы едете в деревню?" "Да, скоро, может быть, через месяц, отвечала она. И я знаю, что на этом настаивает князь". "Как вы думаете, поедет с вами Алеша?" "Вот и я об этом думала", проговорила она, Пристально смотря на меня. "Ведь он поедет?" "Поедет". "Боже мой, что из этого всего выйдет? Не знаю. Послушайте, Иван Петрович, Я вам обо всем буду писать, буду часто писать И много. Уж я теперь пошла вас мучить. Вы часто будете к нам приходить?" "Не знаю, Катерина Федоровна. Это зависит от обстоятельств. Может быть, и совсем не буду ходить". "Почему же?" "Это будет зависеть от разных причин, А главное от отношений моих с князем". "Это нечестный человек", сказала решительно Катя. "А знаете, Иван Петрович, что если бы я к Вам приехала, это хорошо было бы или нехорошо?" "А как вы сами думаете?" "Я думаю, что хорошо. Так, навестила бы вас", прибавила она, Улыбнувшись. "Я ведь к тому говорю, Что я кроме того, что вас уважаю, я вас Очень люблю. И у вас научиться многому можно. А я вас люблю. И ведь это не стыдно, Что я вам про все это говорю". "Чего ж стыдно? Вы сами мне уже дороги как Родная". "Ведь вы хотите быть моим другом?" "О, да, да", отвечал я. "Но они непременно бы сказали, что стыдно и не Следует так поступать молодой девушке", заметила Она, снова указывая мне на собеседников у чайного Стола. Замечу здесь, что князь, Кажется, нарочно оставил нас одних вдоволь Наговориться. "Я ведь знаю очень хорошо, прибавила она, князю Хочется моих денег. Про меня они думают, что я совершенный ребенок и Даже мне прямо это говорят. Я же не думаю этого. Я уж не ребенок. Странные они люди. Сами ведь они точно дети. Ну чего хлопочет?" "Катерина Федоровна, я забыл спросить, Кто эти Левенька и Боренька, к которым так часто Ездит Алеша?" "Это мне дальняя родня. Они очень умные и очень честные. Но уж много говорят. Я их знаю". И она улыбнулась. "Правда ли, что вы хотите им подарить со временем Миллион?" "Ну вот видите. Ну хотя бы этот миллион. Что ж они так болтают о нем, что уж И несносно становится. Я, конечно, с радостью пожертвую на все полезное. К чему ведь такие огромные деньги, не правда ли? Но ведь когда еще я его пожертвую, Они уж там теперь делят, рассуждают, Кричат, спорят, куда лучше употребить его. Даже ссорятся из-за этого. Так что уж это и странно. Слишком торопятся. Но все-таки они такие искренние и Умные. Учатся. Это все же лучше, чем как другие живут. Ведь так?" И много еще мы говорили с ней. Она мне рассказала чуть не всю свою жизнь и С жадностью слушала мои рассказы. Все требовала, чтобы я всего более рассказывал ей Про Наташу и про Алешу. Было уже двенадцать часов, когда князь подошел ко Мне и дал знать, что пора откланиваться. Я простился. Катя горячо пожала мне руку и выразительно на меня Взглянула. Графиня просила меня бывать. Мы вышли вместе с князем. Не могу одержаться от странного и, может быть, Совершенно не идущего к делу замечания. Из трехчасового моего разговора с Катей я вынес, Между прочим, какое-то странное, Но вместе с тем глубокое убеждение, Что она до того еще вполне ребенок, Что совершенно не знает всей тайны отношений мужчины И женщины. Это придавало необыкновенную комичность некоторым ее Рассуждениям и вообще серьезному тону, С которым она говорила о многих очень важных вещах. Глава десятая. "А знаете ли что? сказал мне князь, садясь вместе Со мной в коляску. Что если бы нам теперь Поужинать, а? Как вы думаете?" "Право не знаю, князь, отвечал я, колеблясь. Я никогда не ужинаю". "Да, разумеется, и поговорим за ужином", прибавил Он, пристально и хитро смотря мне прямо в глаза. Как было не понять? Он хочет высказаться, Подумал я. А мне ведь того и надо. Я согласился. "Дело в шляпе. В большую Морскую, к Б." "В ресторан?" спросил я с некоторым замешательством. "Да. А что ж? Я ведь редко ужинаю дома. Неужели ж вы мне не позволите пригласить вас?" "Но я вам сказал уже, что я никогда не Ужинаю". "Что за дело один раз? К тому же ведь это я вас приглашаю". То есть заплачу за тебя. Я уверен, что он прибавил это нарочно. Я позволил вести себя, но в ресторане решился Платить за себя сам. Мы приехали. Князь взял особую комнату и со вкусом И знанием дела выбрал два три блюда. Блюда были дорогие, равно как и бутылка тонкого Столового вина, которую он велел принести. Все это было не по моему карману. Я посмотрел на карту и велел принести себе Полрябчика рюмку лафиту. Князь взбунтовался. "Вы не хотите со мной ужинать? Ведь это даже смешно. Пардон, mon ami, но ведь это возмутительная Щепетильность. Это уж самое мелкое самолюбие. Тут замешались чуть ли не сословные интересы. Я бьюсь об заклад, что это так. Уверяю вас, что вы меня обижаете". Но я настоял на своем. "Впрочем, как хотите, прибавил он. Я вас не принуждаю. Скажите, Иван Петрович, можно мне с вами говорить Вполне дружелюбно? Я вас прошу об этом. Ну так, по-моему, такая щепетильность вам же и Вредит. Так же точно вредят себе и все ваши этим Же самым. Вы литератор, вам нужно знать свет, А вы всего чуждаетесь. Я не про Рябчиков теперь говорю. Но ведь вы готовы отказываться совершенно от всякого Сообщения с нашим кругом, а это положительно вредно. Кроме того, что вы много теряете, ну, Одним словом, карьеру. Кроме того, хоть одно то, что надобно самому знать, Что вы описываете. А у вас там в повестях и графы, и Князья, и будуары. Впрочем, что ж я? У вас там теперь все нищета, потерянные шинели, Ревизоры, задорные офицеры, чиновники, Старые годы и раскольничий быт. Знаю, знаю. Но вы ошибаетесь, князь. Если я не хожу в так называемый вами высший Круг, то это потому, что там, во-первых, Скучно, а во-вторых, нечего делать. Ну и наконец, я все-таки бываю-Знаю, У князя Р. раз в год. Я там вас и встретил. А остальное время года вы коснеете в демократической Гордости и чахнете на ваших чердаках. Хотя не все так поступают из ваших. Есть такие искатели приключений, что даже меня Тошнит. Я просил бы вас, князь, переменить этот разговор и Не возвращаться к нам на чердаки. Ах, боже мой, вот вы и обиделись. Впрочем, сами же вы позволили мне говорить с вами Дружелюбно. Но виноват, я ничем еще не заслужил вашей дружбы. Вино порядочное. Попробуйте. Он налил мне полстакана из своей Бутылки. Вот видите, мой милый Иван Петрович, Я ведь очень хорошо понимаю, что навязываться на Дружбу неприлично. Ведь не все же мы грубы и наглы с Вами, как вы о нас воображаете. Но я тоже очень хорошо понимаю, что вы сидите Здесь со мной не из-за расположения ко мне, А оттого, что я обещался с вами поговорить. Не правда ли? Он засмеялся. А так как вы наблюдаете интересы известной особы, То вам и хочется послушать, что я буду говорить. Так ли? Прибавил он злой улыбкою. Вы не ошиблись, прервал я с нетерпением. Я видел, что он был из тех, которые, видя Человека хоть капельку в своей власти, сейчас же Дают ему это почувствовать. Я же был в его власти. Я не мог уйти, не выслушав всего, что он Намерен был сказать. И он знал это очень хорошо. Его тон вдруг изменился и все больше и больше Переходил в нагло-фамильярный, насмешливый. Вы не ошиблись, князь. Я именно за этим и приехал. Иначе, право, не стал бы сидеть так поздно. Мне хотелось сказать иначе ни за что бы не Остался с вами. Но я не сказал и перевернул По-другому. Не из боязни, а из проклятой моей слабости и Деликатности. Ну как в самом деле сказать человеку грубость прямо В глаза, хотя он и стоил того, И хотя я именно и хотел сказать ему грубость. Мне кажется, князь это приметил по моим глазам и С насмешкой смотрел на меня во все продолжение моей Фразы, как бы наслаждаясь моим малодушием и точно Подзадоривая меня своим взглядом. А что, не посмел? Сбрендил? То-то, брат. Это, наверное, так было, потому что он, когда я Кончил, Расхохотался и с какой-то протежирующей лаской Потрепал меня по колену. "Смешишь же ты, братец", прочитал я в его взгляде. "Постой же", подумал я про себя. Мне сегодня очень весело, вскричал он, и право не Знаю почему. Да, да, мой друг, да. Я именно об этой особе и хотел говорить. Надо же окончательно высказаться, договориться до Чего-нибудь. И надеюсь, что в этот раз вы меня Совершенно поймете. Давич я с вами заговорил об этих деньгах и Об этом колпакеце, шестидесятилетнем младенце. Ну, не стоит теперь и поминать. Я ведь это так говорил. Ха-ха. Ведь вы литератор, должны ж были догадаться. Я с изумлением смотрел на него. Кажется, он был еще не пьян. Ну а что касается до этой девушки, то, Право, я ее уважаю, даже люблю, Уверяю вас. Капризна она немножко, Но ведь нет розы без шипов, как говорили пятьдесят Лет назад. И хорошо говорили. Шипы колются, но ведь это-то и заманчиво. И хоть мой Алексей дурак, но я ему отчасти Уж простил за хороший вкус. Короче, мне эти девицы нравятся, И у меня, он многознаменательно сжал губы, Даже виды особенные. Ну да это после. Князь, послушайте, князь, вскричал я, Я не понимаю в вас этой быстрой перемены, Но перемените разговор, прошу вас. Вы опять горячитесь? Ну хорошо, переменю, переменю. Только вот что хочу спросить у вас, мой добрый Друг. Очень вы ее уважаете. Разумеется, отвечал я с грубым нетерпением. Ну, ну и любите? Продолжал он, отвратительно скаля зубы и прищурив Глаза. Вы забываетесь, вскричал я. Ну не буду, не буду. Успокойтесь. В удивительнейшем расположении духа я Сегодня. Мне так весело, как давно не бывало. Не выпить ли нам шампанского? Как думаете, мой поэт? Я не буду пить, не хочу. И не говорите. Вы непременно должны мне составить Сегодня компанию. Я чувствую себя прекрасно, и так как я добр До сентиментальности, то и не могу быть счастливым Один. Кто знает, мы, может быть, Еще дойдем до того, что выпьем на ты. Ха-ха-ха. Нет, молодой мой друг, Вы меня еще не знаете. Я уверен, что вы меня полюбите. Я хочу, чтобы вы разделили сегодня со мной и Горе, радость, и веселье, и слезы, Хотя надеюсь, что я-то, по крайней мере, не заплачу. Ну как же, Иван Петрович? Ведь вы сообразите только, что если не будете того, Что мне хочется, то все мое вдохновение пройдет, Пропадет, улетучится, и вы ничего не услышите. Ну? А ведь вы здесь единственно для того, Чтобы что-нибудь услышать. Не правда ли? Прибавил он, опять нагло мне Подмигивая. Ну так и выбирайте Угроза была важная. Я согласился. "Уж не хочет ли он меня напоить Пьяным?" подумал я. Кстати, здесь место упомянуть об одном слухе про Князя, слухе, который уже давно дошел до меня. Говорили про него, что он, всегда такой приличный, Изящный в обществе, любит иногда по ночам Пьянствовать, напиваться как стелька и потаенно Развратничать, гадко и таинственно развратничать. Я слыхал о нем ужасные слухи. Говорят, Алеша знал о том, что отец иногда пьет, И старался скрывать это перед всеми, особенно перед Наташей. А однажды, было, он мне проговорился, Но тотчас же замял разговор и не отвечал на Мои расспросы. Впрочем, я не от него и слышал, И, признаюсь, прежде не верил. Теперь же ждал, что будет. Подали вино. Князь налил два бокала себе и мне. "Милая, милая девочка, хоть и побранила меня, Продолжал он, с наслаждением смакуя вино, Но эти милые существа именно тут-то милы, И в такие именно моменты. А ведь она, наверное, думала, что меня пристыдила. Помните, в тот вечер? Разбила в прах. И как ней идет румянец! Знаток вы в женщинах. Иногда внезапный румянец ужасно идет к бледным Щекам. Заметили вы это? Ах, боже мой! Да вы, кажется, опять сердитесь?" "Да, сержусь, вскричал я, уже не сдерживая себя. Я не хочу, чтобы вы говорили теперь о Наталье Николаевне, то есть говорили в таком тоне. Я, я не позволю вам этого". "Ого, ну извольте, сделаю вам удовольствие, Переменю тему. Я ведь уступчив и мягок, Как тесто. Будем говорить об вас. Я вас люблю, Иван Петрович. Если бы вы знали, какое дружеское, какое искреннее я Беру вас участие..." "Князь, Не лучше ли говорить о деле? Прервал я его. "То есть о нашем деле, Хотите вы сказать? Я вас понимаю с полуслова, Mon ami, но вы и не подозреваете, Как близко мы коснемся к делу, Если заговорим теперь об вас и если, Разумеется, вы меня не прервете. Итак, продолжаю. Я хотел вам сказать, мой бесценный Иван Петрович, Что жить так, как вы живете, значит просто губить Себя. Уж вы позвольте мне коснуться этой деликатной Материи. Я из дружбы. Вы бедны, вы берете у вашего антрепренера вперед, Платите свои должишки, на остальное питаетесь Полгода одним чаем и дрожите на своем чердаке в Ожидании, когда напишется ваш роман в журнал вашего Антрепренера. Ведь так? Хоть и так, но все же это почетнее, Чем воровать, низкопоклонничать, Брать взятки, интриговать, ну и прочее, Прочее. Знаю, знаю, что вы хотите сказать. Все это давно напечатано". "А следственно, вам нечего и говорить о моих делах. Неужели я вас должен, князь, учить деликатности?" "Ну уж, конечно, не вы. Только что же делать, если мы именно касаемся этой Деликатной струны? Ведь не обходить же ее. Ну да, впрочем, оставим чердаки в покое. Я и сам до них неохотник, разве в известных Случаях". И он отвратительно захохотал. "А вот что меня удивляет: что за охота вам Играть роль второго лица? Конечно, один ваш писатель даже, помнится, сказал Где-то, что, может быть, самый великий подвиг Человека в том, если он сумеет ограничиться в жизни Ролью второго лица. Кажется, что-то эдакое. Об этом я еще где-то разговор слышал. Но ведь Алеша отбил у вас невесту, Я ведь это знаю. А вы, как какой-нибудь Шиллер, За них же распинаетесь, им же прислуживаете и чуть Ли не у них, не на побегушках. Вы уж извините меня, мой милый, но ведь это Какая-то гаденькая игра в великодушные чувства. Как это вам не надоест, в самом деле? Даже стыдно. Я бы, кажется, на вашем месте умер С досады. А главное, стыдно, стыдно". "Князь, вы, кажется, нарочно привезли меня сюда, Чтобы оскорбить", вскричал я вне себя от злости. "О нет, мой друг. Нет, я в эту минуту Просто, запросто деловой человек и хочу вашего Счастья. Одним словом, я хочу уладить все дело. Но оставим на время все дело, а вы меня Дослушайте до конца. Постарайтесь не горячиться хоть две какие-нибудь Минутки. Ну как вы думаете, что, если бы вам жениться? Видите, я ведь теперь совершенно говорю о Постороннем. Что ж вы на меня с таким удивлением смотрите?" "Жду, когда вы все кончите", отвечал я, Действительно смотря на него с удивлением. "Да высказывать-то нечего. Мне именно хотелось знать, что бы вы сказали, Если б вам кто-нибудь из друзей ваших, Желающих вам основательного, истинного счастья, Не эфемерного какого-нибудь, предложил девушку Молоденькую, хорошенькую, но уже кое-что испытавшую. Я говорю аллегорически, но вы меня понимаете. Ну, вроде Натальи Николаевны, разумеется, С приличным вознаграждением. Заметьте, я говорю о постороннем, а не о нашем Деле. Ну, что бы вы сказали?" "Я скажу вам, что вы сошли с ума". "Ба! Да вы чуть ли не бить меня собираетесь". Я действительно готов был на него броситься. Дальше я не мог выдержать. Он производил на меня впечатление какого-то гада, Какого-то огромного паука, которого мне ужасно Хотелось раздавить. Он наслаждался своими насмешками надо мною. Он играл со мной, как кошка с мышью, предполагая, Что я весь в его власти. Мне казалось, и я понимал это, Что он находил какое-то удовольствие, Какое-то, может быть, даже сладострастие в своей Низости и в этом нахальстве, и в этом цинизме, С которым он срывал наконец передо мной свою маску. Он хотел насладиться моим удивлением, Моим ужасом. Он меня искренне презирал и смеялся Надо мною. Я предчувствовал еще с самого начала, что все это Преднамеренно и к чему-нибудь клонится. Но я был в таком положении, что во что Бы то ни стало должен был его дослушать. Это было в интересах Наташи, и я должен был Решиться на все и все перенести, Потому что в эту минуту, может быть, решалось все Дело. Но как можно было слушать эти цинические, Подлые выходки на ее счет? Как можно было это переносить хладнокровно? А он вдобавок к тому сам очень хорошо понимал, Что я не могу его не выслушать, и это Еще усугубляло обиду. "А впрочем, он ведь сам нуждается во мне", подумал Я и стал отвечать ему резко и ворчливо. Он понял это. "Вот что, мой молодой друг, начал он, серьезно Смотря на меня. Нам с вами эдак продолжать нельзя, А потому лучше уговоримся. Я, видите ли, намерен был вам кое-что высказать. Ну а вы уж должны быть так любезны, Чтобы согласиться выслушать, что бы я ни сказал. Я желаю говорить как хочу и как мне нравится. Да по-настоящему так и надо. Ну так как же, молодой мой друг, будете вы Терпеливы?" Я скрепился и смолчал, несмотря на то, что он Смотрел на меня с такой едкой насмешкою, Как будто сам вызывал меня на самый резкий протест. Но он понял, что и я уже согласился не Уходить, и продолжал: "Не сердитесь на меня, друг мой. Вы ведь на что рассердились? На одну наружность, не правда ли? Ведь вы от меня в самой сущности дела ничего Другого и не ожидали. Как бы я ни говорил с вами, с раздушенною Ли вежливостью или как теперь. Следовательно, смысл все-таки был тот же, Как и теперь. Вы меня презираете, Не правда ли? Видите ли, сколько во мне этой милой простоты, Откровенности, Этой Bonhomie. Я вам во всем признаюсь, даже в моих детских Капризах. Да, mon cher, да побольше bonhomie и с вашей Стороны, и мы сладимся, сговоримся совершенно и, Наконец, поймем друг друга окончательно. А на меня не дивитесь. Мне до того, наконец, надоели все эти невинности, Все эти Алешины пасторали, вся эта шиллерщина, Все эти возвышенности в этой проклятой связи с этой Наташей, впрочем, очень миленькой девочкой, Что я, так сказать, поневоле рад случаю над всем Этим погремаснить. Ну, случай и вышел. К тому же я и хотел перед вами излить Мою душу. Вы меня удивляете, князь, и я вас не узнаю. Вы впадаете в тон Полишинеля. Эти неожиданные откровенности. А ведь это верно отчасти. При миленькой сравнениях. Я кучу, мой друг, я кучу, я рад и Доволен. Ну а вы, мой поэт, должны уж оказать Мне всевозможное снисхождение. Но давайте-ка лучше пить", решил он, Совершенно довольный собой и подливая в бокал. "Вот что, друг мой, уж один тот глупый вечер, Помните, у Наташи, доконал меня окончательно. Правда, сама она была очень мила, но я вышел Оттуда с ужасной злобой и не хочу этого забыть. Ни забыть, ни скрывать. Конечно, будет и наше время, даже быстро Приближается, но теперь мы это оставим. А между прочим, я хотел объяснить вам, что у Меня именно есть черта в характере, Которую вы еще не знали. Это ненависть ко всем этим пошлым, Ничего не стоящим наивностям и пасторалям. И одно из самых пикантных для меня наслаждений Всегда было прикинуться сначала самому на этот лад, Войти в этот тон, обласкать, ободрить какого-нибудь Вечно юного Шиллера и потом вдруг сразу огорошить Его, вдруг поднять перед ним маску и из Восторженного лица сделать ему гримасу, Показать ему язык именно в ту минуту, когда он Менее всего ожидает этого сюрприза. Что, вы этого не понимаете? Вам это кажется гадким, нелепым, неблагородным, Может быть, так ли?" Разумеется, Так. Вы откровенны, но что же делать, Если самого меня мучат? Глупый я откровенен, ну уж таков мой характер. Впрочем, мне хочется рассказать кое-какие черты из Моей жизни. Вы меня поймете лучше, И это будет очень любопытно. Да, я действительно, может быть, сегодня похож на Полишинеля. А ведь Полишинель откровенен, Не правда ли? Послушайте, князь, теперь поздно и, право... Что? Боже, какая нетерпимость! Да и куда спешить? Ну, посидим, поговорим По-дружески, искренно, знаете, Эдак за бокалом вина, как добрые приятели. Вы думаете, я пьян? Ничего, это лучше. Право, эти дружеские сходки всегда так долго потом Памятны, с таким наслаждением об них вспоминается. Вы недобрый человек, Иван Петрович. Сентиментальности в вас нет, чувствительности. Ну что вам часик для такого друга, как я? К тому же ведь это тоже касается к делу. Ну как этого не понять? А еще литератор. Да вы бы должны были случай благословлять. Ведь вы можете с меня тип писать. Боже, как я мило откровенен сегодня. Он видимо хмелел. Лицо его изменилось и приняло Какое-то злобное выражение. Ему, очевидно, хотелось язвить, колоть, Кусать, насмехаться. Это отчасти и лучше, что он пьян, подумал я. Пьяный всегда разболтает, но он был себе на уме.