Борис Годунов, Царские палаты: Что скажешь мне, Семён Никитич?

Что скажешь мне, Семен Никитич? Нынче ко мне, чем свет, Дворецкий князь Василья и Пушкина слуга пришли с Доносом. Ну? Пушкина слуга донес сперва, что поутру вчера к ним В дом приехал из Кракова гонец и через час Без грамоты отослан был обратно. Гонца схватить. Уж послано вдогоню. О Шуйском что? Вечор он угощал своих друзей: обоих Милославских, Бутурлиных, Михайло Салтыкова да Пушкина, Да несколько других. А разошлись уж поздно. Только Пушкин наедине с хозяином остался и долго С ним беседовал еще. Сейчас послать за Шуйским. Государь, он здесь уже. Позвать его сюда. Сношения с Литвою... Это что? Противен мне род Пушкиных мятежный. А Шуйскому не должно доверять: уклончивый, Но смелый и лукавый. Мне нужно, князь, с тобою говорить, Но, кажется, ты сам пришел за делом, И выслушать хочу тебя сперва. Царь, из Литвы пришла нам весть-Не та ли, Что Пушкину привез вечор гонец? Все знает он. Я думал, государь, что ты еще не ведаешь сей Тайны. Нет нужды, князь. Хочу сообразить Известие, Иначе не узнаем мы истины. Я знаю только то, что в Кракове явился самозванец И что король и паны за него. Что ж говорят, Кто этот самозванец? Не ведаю. Но Чем опасен он? Конечно, царь, сильна твоя держава. Ты милостью, раденьем и щедротой усыновил сердца Своих рабов. Но знаешь сам: бессмысленная Чернь изменчива, мятежна, суеверна, Легко пустой надежде предана, мгновенному внушению Послушна, для истины глуха и равнодушна, А баснями питается она. Ей нравится бесстыдная отвага. Так если сей неведомый бродяга литовскую границу Перейдет, к нему толпу безумцев привлечет Димитрия Воскреснувшее имя. Димитрия? Как? Этого младенца Димитрия? Он ничего не знал. Послушай, князь. Взять меры сей же час, Чтобы от Литвы Россия оградилась Заставами. Чтоб ни одна душа не перешла за эту грань, Чтоб заяц Не прибежал из Польши к нам, Чтоб ворон не прилетел из Кракова. Ступай. Иду. Постой. Не правда ли, эта весть Затейлива? Слыхал ли ты когда, чтоб Мертвые из гроба выходили допрашивать царей, Царей законных, назначенных, избранных всенародно, Увенчанных Великим Патриархом? Смешно? А? Что? Что ж не смеешься ты? Я, государь? Послушай, Князь Василий. Как я узнал, что отрока сего... Что отрок сей лишился Как-то жизни, ты послан был на следствие. Теперь Тебя крестом и Богом заклинаю, По совести мне правду объяви. Узнал ли ты убитого младенца, и не было ль Подмена? Отвечай. Клянусь тебе-Нет, Шуйский, Не клянись, Но отвечай. То был царевич? Он. Подумай, князь, Я милость обещаю. Прошедшей лжи опалою напрасной не накажу. Но если ты теперь Со мной хитришь, то головою сына клянусь Тебя постигнет злая казнь, такая казнь, Что царь Иван Васильевич от ужаса во гробе Содрогнется. Не казнь страшна, Страшна твоя немилость. Перед тобой дерзнул ли я лукавить? И мог ли я так слепо обмануться, Что не узнал Димитрия? Три дня я труп его в соборе посещал, Всем Угличем туда сопровожденный. Вокруг его тринадцать тел лежало, растерзанных Народом, и по ним уж тление приметно проступало. Но детский лик царевича был ясен и свеж и Тих, как будто усыпленный. Глубокая не запекалась язва. Черты ж лица совсем не изменились. Нет, государь, сомненья нет: Димитрий Во гробе спит. Довольно. Удались. Ух, тяжело! Дай дух переведу. Я чувствовал, Вся кровь моя в лицо мне кинулась И тяжко опускалась. Так вот зачем тринадцать лет мне сряду Все снилося убитое дитя. Да, да, вот что. Теперь я понимаю. Но кто же он, Мой грозный супостат? Кто На меня? Пустое имя, тень. Ужели тень сорвет с меня порфиру или звук Лишит детей моих наследства? Безумец я! Чего ж я испугался? На призрак сей паду, и нет его. Так решено. Не окажу я страха, Но презирать не должно ничего. Ох, тяжела ты, Шапка Мономаха!