Национальная пессимистическая

Так бы жил себе и жил, шпарил глюко, В шашки б с Блюмом играл в воскресенье. Но судьба ведь не инжир и не брюква, приготовила Мне, брат, потрясение. Двадцать лет я, как индюк на насесте, За музыку заплатив геморроем, был двенадцатою Скрипкой в оркестре сводном имени защитников Трои. Дирижер Абрам Исаакович Хаин в свои восемьдесят три Года с гаком. Два инфаркта, паралич, а махает, А махает, что сигнальщик на БАМе. В общем, все у нас кто Кац, а кто Гурвиц. Все от первой скрипки и до литавр. Лишь один я, как индюк среди куриц. Лишь один я Хабибуллин, татарин. Ну, с таким оркестром, ясно, гастроли то в Кашире, То в Калуге играли. Правда, были позаброшлой весною мы на юге Красноярского края. А приехали и вдруг вот те номер: Дирижер наш то на идиш, то матом. Я по-ихнему ни звука, но понял: Приглашают наш оркестр в Улан-Батор. И какие там монголо-татары. Тут такая поднялась свистопляска, Все от первой скрипки и до литавр, Как чумные, разбежались по ЗАГСам. Кто женился, кто развелся, кто шустро взял фамилию Кузины из Тулы. За неделю весь оркестр стал русским. И остался я один, Хабибуллин. Ну, подходит время, наши гастроли. Ну, конечно, референты из ГУКа в кабинет по одному, А не строем. Улан-Батор, брат, Серьезная штука. Все прошли у референта беседу, Все от первой скрипки и до альтистки. Ну и, конечно, как всегда, я последний. Ну что бояться? Я ведь даже не крымский. Но разговор на два часа, не короче. А в конце мне говорят: "Извините". Оказалось, муж сестры деда тещи в тридцать пятом Залетел в вытрезвитель. Говорят мне, это ж хуже крамолы. Ведь порядочность вот в чем наша ценность. Что подумают, представь, ты монголы, Если выплывет сей факт на поверхность? Так бы жил себе и жил ради бога. А теперь куда деваться не знаю. Мне теперь лишь в вытрезвитель дорога. Кто последний? А татар принимают?