Тевье-молочник: Однако мы сбились с пути

Эх, однако мы сбились с пути. Давайте вернемся к делу. История интересная, можете ее послушать. Дело было давно, сразу после войны с японцами, Когда на головы евреев посыпались всякие Благодеяния. Сначала в крупных городах, потом в местечках. Однако до меня дело не дошло и дойти не Могло ни в коем случае. Почему? Очень просто. Живешь столько лет среди крестьян, Со всеми соседями дружишь. Ну мог ли я опасаться погрома? Глупости! И в голову не приходило. Сами крестьяне столько раз говаривали, Что мне действительно нечего бояться, Они не допустят. И действительно, Вот послушайте. Приезжаю я однажды из Бойберека домой. Я тогда еще в полной силе был. Торговал молочным товаром, сыром, Маслом и прочей снедью. Выпряг лошадку, подсыпал сено и овса. Гляжу, у меня полон двор крестьян, Вся громада от старосты Ивана Поперило и до пастуха Трохима. И все они выглядят как-то странно. У меня ёкнуло сердце, а не пришли ли они? Однако тут же подумал: фи, Тевье, Стыдно! Перед самим собой стыдно. Столько лет живешь в селе один-единственный еврей Среди стольких крестьян и всегда со всеми в Согласии, в ладу. Никогда никто тебя пальцем не тронул. Вышел я к ним и поздоровался честь к чести. "Здравствуйте, говорю, дорогие хозяева! Зачем пожаловали? Что хорошего скажете? Что нового расскажете?" Выступает староста, Иван Поперило то есть, И говорит ясно, прямо, без всяких предисловий: "Пришли мы к тебе, Тевль, Побить тебя хотим". Как вам нравится такой разговор? По нашему это называется намеки делать, Обиняками говорить. Каково у меня было на душе, можете себе представить, Но показывать дудки, наоборот. Тевье не мальчик. "Поздравляю вас, отвечаю, как ни в чем не бывало. Ну что же это вы, дети мои, так поздно Спохватились? В других местах об этом уже почти Забыть успели". Тогда Иван Поперило, староста то есть, Говорит самым серьезным образом: "Понимаешь, Тевье, мы все время думали и гадали, Бить тебя или не бить. Повсюду, во всех других местах ваших бьют. Как же нам тебя обойти? Вот громада и порешила, что надо тебя бить. Да только видишь ли, сами еще не знаем, Что с тобой делать, Тевье. Только ли стекла у тебя повышибать, перины и подушки Распороть и пух выпустить или поджечь твою хату, Сарай всю худобу." Тут уж у меня и вовсе стало кисло на Душе. По всему видать, дело нешуточное. Выходит, как в псалмах сказано, Дошла вода до горла. Взяли тебя, Тевье, здорово в работу. Со смертью шутки плохи. И что тут долго рассказывать, дорогой друг? Суждено было, видать, совершиться чуду. Набрался я смелости и обращаюсь к крестьянам: "Выслушайте меня, дорогие мои хозяева. Раз громада порешила, так и рассуждать тут нечего. Вам лучше знать, заслужил ли у вас Тевье, Чтобы вы разорили все его хозяйство. Да только, говорю, знаете ли вы, Что есть на свете кое-что повыше громады? Знаете ли вы, что есть Бог на свете? Я не говорю, мой Бог или ваш Бог. Я говорю о том Боге, об общем нашем Боге, Который там наверху сидит и видит все подлости, Что творятся здесь внизу. Очень может быть, что он сам так решил, Чтобы я ни за что, ни про что был Наказан вами, лучшими моими друзьями. А может быть, говорю, и наоборот, Он ни в коем случае не желает, чтобы Тевье Зло причинили. Кто же может знать, Чего хочет Бог? А ну-ка, может быть, Среди вас сыщется кто-нибудь, кто бы взялся добиться Тут толку?" Словом, увидели они, надо думать, Что Тевье им не переспорить. Тогда староста Иван Поперило то есть, Говорит: "Дело, видишь ли, вот какое. Мы, правду сказать, против тебя, Тевль, Ничего не имеем. Ты хоть и еврей, Но человек неплохой. Да только одно другого не касается. Бить тебя надо. Громада так порешила. Стало быть, пропало. Мы тебе хоть стекла повышибаем. Уж это мы непременно должны сделать. А то, говорит, не ровен час, проедет кто-нибудь Мимо. Пусть видит, что тебя побили, Не то нас и оштрафовать могут". Точно так и сказал, как я вам говорю, Чтоб мне так Господь помог во всех моих делах. Ну вот я и спрашиваю вас, пание Шолом-Алейхом, Ведь вы человек бывалый. Не прав ли Тевье, когда говорит, Что велик наш Бог? Ну так вот. Сижу я однажды на завалинке возле дома, Погруженный в свои думы. На дворе лето, солнце припекает, А голова трещит от мысли: Как же это так? Возможно ли в нынешние времена Такой, казалось бы, мудрый мир, Такие великие люди. Да и где же это Бог, Старый еврейский Бог? Почему он молчит? Как допускает он такое дело? Эх, думаю, вот был бы он умницей, Если бы вздумал сейчас на белой своей лошадке Прискакать. Вот было бы здорово! Никогда, кажется, он так не был нужен нам, Как сейчас. Не знаю, как там богачи, к примеру, Бродские в Игупце или Ротшильды в Париже. Им, может быть, Мессия ни к чему, Они о нем и думать не желают. Но мы, бедняки, ох, как ждем его, Ждем не дождемся. Прямо-таки Глаза на лоб лезут. И вот, размышляя таким образом, Вдруг вижу белая лошадка, кто-то на ней Верхом сидит и прямо к воротам моего дома. Пррру! Остановился, слез, лошадку привязал и ко мне. Здравствуйте, Тэвэ. Здравствуйте, здравствуйте, ваше благородие, Отвечаю я радушно, а про себя думаю: Вот легок на помине. Ждешь Мессию приезжает урядник. Сколько тебе, Тэвэ, спрашивает, потребуется времени, Чтобы продать хату и все твои бэбихи? Гляжу я на него с недоумением. А зачем же, говорю, продавать ее, мою хату? Кому, к примеру, она мешает? Мешать, отвечает он, она никому не мешает, А только я приехал выселять тебя из деревни. Только и всего, говорю я. А за какие такие добрые дела? Чем я заслужил у вас такую честь? Не я, отвечает он, тебя выселяю. Губерния выселяет. Губерния? Что же такого, говорю, Она на мне увидела? Да ни одного тебя, отвечает он. И не только отсюда, а из всех деревень кругом. И выгоняют всех, всех ваших, всех, Скажи-ка мне, ваше благородие, А знаешь ли ты, что я живу тут гораздо Дольше тебя? Знаешь ли ты, что в этом углу жил еще Мой покойный отец и дед мой, и бабка, Царствие им небесное. Я не поленился и перебрал всю семью, Всех назвал по именам, рассказал, Где жил и где кто помер. Он выслушал, а когда я кончил, Говорит: чудак ты, право, Тэвэ. Да что мне толку от твоих бабушек и дедушек, Царствие им небесное? А ты, Тэвэ, собирай свои манатки. И это меня уже совсем взорвало. Ваше, говорю, благородие. Вот уже сколько времени ты у нас начальником. Слыхал ли ты когда-нибудь, чтобы кто-нибудь из Соседей на меня жаловался? Расспроси мужиков, не жил ли я с ними всегда Душа в душу. А сколько раз я, бывало, Ходил к тебе, господин начальник, За крестьян хлопотать, чтобы ты их не обижал. Это ему, видно, не понравилось. Некогда мне с тобой лясы точить, Пустыми разговорами заниматься. Прибыла мне бумага, а остальное меня не касается. Поди-ка вот распишись. А времени на выезд даю тебе три дня, Чтобы ты мог все распродать и приготовиться в Путь-дорогу. Конечно, Будь я моложе Лет на двадцать хотя бы, Будь жива моя Голда, Будь я тот же Тевье, что прежде, Я бы так скоро не сдался. Я боролся бы до крови. А теперь что уж, Что мы и что наша жизнь? Кто я и что я? Мертвец, битый горшок, черепок негодный. А ты, думаю, владыка небесный. И чего это ты привязался к Тевье? Почему бы тебе не поиграть когда-нибудь, Хотя бы шутки ради, с Бродским, К примеру, или Ротшильдом? Во-первых, они бы по-настоящему почувствовали, Что значит быть евреем, а во-вторых, Пусть бы и они увидали, что есть у нас Всесильный Бог. И приходят мне в голову какие-то необыкновенные Странные мысли. А что такое еврей и нееврей? И зачем Бог создал евреев и неевреев? А уж если он создал и тех, и других, Почему они должны быть так разобщены? Почему должны ненавидеть друг друга, Как если бы одни были от Бога, а другие Не от Бога? Однако, все это пустые разговоры. С Богом вступать в споры бесполезно. Если он говорит: "Небо мое и земля моя", Стало быть, он хозяин, и надо слушаться. Как Бог скажет, так тому и быть.