Тевье-молочник: Вошёл я в дом и говорю своей дочери-вдове

Вошел я в дом и говорю своей дочери-вдове: "Цейטל, мы переезжаем в город. Пожили в деревне и хватит. Перемена мест, перемена счастья. Принимайся, говорю, за дело, начинай загодя Готовиться в путь. Собирай постель, самовары и прочую рухлядь, А я пойду хату продавать. Прибыла бумага, чтобы мы очистили это место и чтобы Через три дня нашего духа тут не было". Услыхав такую весть, Цейטל как расплачется. А детишки, на мать глядя, тоже ни с того Ни с сего разревелись, и в доме поднялся стон И плач, как на похоронах. Я, конечно, рассердился и стал вымещать на дочери, Бедняжке, все, что накипело на душе. "Чего, говорю, вы от меня хотите? Что это вы расхныкались так с бухты-барахты? Один я, что ли, господа бога, единственный? Мало ли евреев сейчас из деревень выгоняют. Чем же я хуже других?" Выкладываю я все это ей, моей дочери. Но ведь она всего только женщина. "Куда, говорит она, мы вдруг перебираться станем? Куда пойдем пристанища искать?" "Глупая, отвечаю я. Куда? Куда? На все четыре стороны. Пойдем, куда глаза глядят, куда все идут. Что со всеми будет, то и с нами". Вот так. Однако послушайте, что с Тевье приключиться может. Вы только внимательно слушайте, я вас долго не Задержу. В двух словах передам. Так вот, продал я свою хату, где прожил жизнь, Вырастил детей, где умерла моя Голда. Прихожу я перед отъездом домой, а дома уж нет. Раззор. Стены голые, и кажется, будто они слезами плачут. На полу узлы, узлы, узлы. На печке кошка сидит, как сирота, Печальная бедняжка. Меня даже за сердце взяло. Слезы на глаза навернулись. Кабы не стыдился дочери, поплакал бы всласть. Что тут ни говорите, все-таки батьковщина. Вырос тут, Маялся всю жизнь. И вдруг, пожалуйста, изыди. Говорите, что хотите, но это очень больно. Однако Тевье не женщина. Сдерживаю себя и этаким веселым тоном кричу дочери: "Поди-ка сюда, Цейטל, где ты там запропастилась?" Выходит она, Цейטל то есть, соседней комнаты с Красными глазами, с разбухшим носом. С этими женщинами, доложу я вам, сущая беда. Чуть что плачут, дешевые у них слезы. "Глупая, говорю я. Чего ты опять плачешь?" "Отец, говорит, ты не знаешь, чего я плачу". "Отлично, говорю, знаю. Почему бы мне не знать? Плачешь, потому что жаль с домом расставаться. Ведь ты здесь родилась, здесь выросла. Ну, конечно, тебе больно. Поверь мне, Не будь я Тевье, будь я другой человек, Я бы и сам целовал эти голые стены и Пустые полки. Я бы сам припал к этой земле. Мне, как и тебе, каждую пустяковину жаль, Глупенькая. Даже вот кошка эта сиротой на печке сидит. Бессловесное существо, животное, А ведь жаль ее, без хозяина остается". "Положим, говорит Цейטל, есть еще кого пожалеть". "Например?" "Например? Вот мы уезжаем и оставляем здесь одного человека, Одинокого, как камень". Не понимаю, о ком она говорит, И обращаюсь к ней: "Что ты там болтаешь? О ком речь? Что за человек? Какой камень?" "Отец, отвечает она. Я не болтаю. Я знаю, что говорю. Я говорю о нашей Хаве". Сказала она это, и клянусь вам, Будто кипятком ошпарило меня или поленом по голове Трахнуло.