Тевье-молочник: Хава, Хава. Ниспослал нам Господь муки воспитания детей

Хава, Хава. Ниспослал нам Господь муки воспитания детей, Что означает дети доставляют огорчения, А принимать это надо за благо. Словом, захотел Бог облагодетельствовать Тевье и Благословил его семью дочерьми. Одна другой лучше: умные, красивые, Крепкие, сосны. Эх, быть бы им лучше безобразными уродинами. Пожалуй, и для них было бы лучше, И для меня. Возвращаюсь однажды домой уже к вечеру И застаю писаря Федьку на улице с моей Хавой, С третьей дочерью, следующей за Голдой. Спрашиваю у Хавы: "Что тут делал Федька?" "Ничего", говорит. "Что значит ничего?" "Мы разговаривали", отвечает она. "Хорошая компания для тебя, Федька". "А ты разве его знаешь?" Отвечает она. "Знаешь, кто он такой?" "Кто он такой я не знаю, говорю я. Родословной его не видел". Тогда она мне заявляет: "Кем был его отец, я не знаю и знать Не хочу. Для меня все люди равны. Но то, что сам он человек необыкновенный, Это я знаю наверняка. Я бы сказала тебе, да ты не поймешь. Федька это второй Горький". "Второй Горький? А кто же такой был первый Горький?" "Горький, отвечает она, это нынче чуть ли не первый Человек в мире". "Где же он обретается, Говорю я, твой мудрец, чем он занимается и что Он проповедует?" "Горький, отвечает Хава, это знаменитый писатель, Сочинитель и к тому же редкий человек, Чудесный, замечательный, честный, Тоже из простонародья. Однако я все же не понимаю, чего здесь надо Федьке. Ты не должна забывать, Говорю, кто такая ты и кто он. Каждый должен искать себе ровню. Бог, говорит Хава, создал всех людей равными". Словом, Теперь давайте, как пишется в книжках, Оставим царевича, возьмемся за царевну, То есть за попа. Однажды под вечер еду я домой с порожними крынками И у самой деревни встречаю его. Сидит на кованой бричке и сам правит лошадьми, А расчесанная борода развевается по ветру. "Добрый вечер, говорит он. Не узнал меня, что ли?" "Скоро разбогатеете, батюшка", Отвечаю. Снимаю шапку и хочу ехать дальше. "Погоди немного, Тевье, говорит он. Я хочу сказать тебе пару слов. Хочу поговорить с тобой о твоей дочери". Ёкнуло у меня сердце. Какое ему дело до моей дочери? "Мои дочери, говорю, упаси Бог, не такие, Чтобы за них говорить надо было. Они и сами за себя постоять могут". "Но тут, отвечает он, такое дело, Что она сама о нем говорить не может. Тут должен говорить другой, потому что речь идет о Ее судьбе". "Но вы-то тут при чем, батюшка?" "Ты только не горячись, Тевье, отвечает он. С дочерью твоей, упаси Бог, ничего плохого не Случится. Ее ждет счастье. Она выходит замуж за хорошего человека. Мне бы такую жизнь". "Аминь, отвечаю я. Кто же, к примеру, жених этот, Если я достоин знать?" "Да ты его, наверное, знаешь. Это очень славный, честный человек. Он влюблен в твою дочь и хочет на ней Жениться, но не может, потому что он не еврей". "Федька",-подумал я. И точно огнем обожгла меня эта мысль. Приезжаю домой. Батюшки, все вверх дном. Дети уткнулись в подушки и ревут. Моя Голда чуть жива. Ищу Хаву. Где Хава? Нет Хавы. Ах ты, Господи, Господи, Владыка Вселенной! Что мы и что наша жизнь? Кто я такой, что ты все время помнишь обо Мне, не упускаешь меня из виду и ни одним Горем и несчастьем, ни одной бедой и пакостью Не обходишь меня. Встань, жена моя, сказал я своей Голде, Разуйся, и сядем на пол траур справить по завету Божьему. Господь дал, Господь и взял. Не мы первые, не мы последние. Пусть нам кажется, что никогда у нас никакой Хавы И не было. И наказал я в доме, чтобы имя Хавы никто Не смел упоминать. Нет Хавы, Вычеркнуто и кончено, и кончено. Но, как назло, В голову лезет она, Именно она. То вижу ее высокую, красивую и стройную, Как сосна, А то наоборот, Представляется мне, как я держу ее на руках Маленькую, болящую дохлятинку. И она, словно цыпленок, склонила голову ко мне на Плечо. Чего тебе, Хавеле? Дать хлебушка кусочек, молочка? И забываю на минуту все, что она натворила. И тянет меня к ней. И душа болит, тоскует. Но лишь вспомню кровь во мне закипает, Огнем разгорается злобой на нее и на него, И на весь мир, и на себя самого. Почему я не могу забыть о ней ни на Минуту? Почему не могу вычеркнуть, Вырвать из своего сердца? Не заслужила она разве этого? Для того ли должен Тевье всю жизнь маяться, Горем мыкать, носом землю рыть, Детей растить, чтобы они потом вдруг отрывались и Опадали, словно шишки с дерева, И чтобы заносило их ветром невесть куда? Вот, к примеру, думаю я, растет дерево в лесу Дуб, И приходит человек с топором, Отрубает ветвь, вторую, третью. А что такое дерево без ветвей? Взял бы ты лучше, человече, подрубил дерево под Корень, И дело с концом. Зачем оголенному дереву в лесу торчать? А тут, Цейтл, я говорю о нашей Хаве. Что это вдруг ни с того ни с сего О Хаве? Ведь я столько раз говорил, Чтобы имя Хавы не упоминалось. Думаете, она оробела? Ничуть. Дочери Тевье с характером. Отец, говорит она, ты только не сердись. Не ты ли сам столько раз говорил, Что человек должен жалеть человека, Как отец свое дитя? О жалости ты мне говоришь? А где была ее жалость, когда я, Как собака, валялся в ногах у попа, Будь он проклят, умолял его? Или где была ее жалость, когда покойная мать, Царствие Небесное, лежала вот здесь, На полу, накрытая черным? Где она была тогда? О ночи, говорю, которую я провел без сна, О боль, которая по сей день сжимает мне сердце, Когда я вспоминаю, что она с нами сделала, На кого нас променяла. Где же, говорю, ее жалость ко мне? Думаете, однако, что дочь Тевье не нашлась? Ведь ты, сказала она, сам говоришь, Что человеку, который кается, даже сам Бог прощает. Кается, говорю я, слишком поздно. Веточка, что однажды оторвалась от дерева, Должна засохнуть. Лист, что упал, должен сгнить. И больше не говори со мной об этом. Хватит. Не дочь она мне больше, Она давно уже умерла. Нет, говорит Цейтл, она не умерла. Она снова твоя дочь, как и была. Потому что с первой же минуты, как только она Узнала, что нас выселяют, она себе сказала, Что выселяют всех нас, то есть и ее тоже. Где мы, так мне сама Хава сказала, Там и она будет. Наше изгнание ее изгнание. И вот даже ее узел здесь. Говорит она все это и тут же открывает дверь Во вторую комнату и зовет: Хава! Честное слово, и что мне сказать вам, Дорогой друг? Совсем так, как у вас в книжках описывается. Показывается в дверях Хава здоровая, Крепкая, красивая, Как была, ничуть не изменилась, Только лицо немного озабоченное и глаза чуть Подернуты, а голову держит прямо, С гордостью. Останавливается на минутку, смотрит на меня, А я на нее. Потом простирает ко мне обе Руки и только одно слово может выговорить, Одно-единственное слово и едва слышно: Отец. Извините меня. Как вспомню, Так и сейчас слезы глаза застилают. Не думайте, однако, чтоб Тевье, упаси Бог, Расплакался, слезам волю дал. Глупость! То есть, конечно, то, что я тогда пережил и Перечувствовал, это само собой. Ведь и вы отец, пане Шолом-Алейхем, И знаете не меньше моего, что значит жалость к Детям. Дитя, как бы оно ни провинилось, Если прямо в душу к вам влезет и говорит: "Отец". Ну, скажите, можно его оттолкнуть? Попробуйте. Разве можно человеку быть жестоким, Если сам Бог говорит о себе, что он Бог Всепрощающий? А тем более что она дочка, Раскаивается, хочет вернуться к своему отцу и к Своему Богу. Что скажете вы, пане Шолом-Алейхем? Ведь вы человек, который сочиняет книжки и миру Советы подает. Скажите сами, как должен был поступить Тевье? Обнять ее как родную, расцеловать и сказать: "Иди ко мне, ты мое дитя", Или поворотить дышло и сказать ей: "Иди подобру-поздорову, откуда пришла?" Нет, серьезно. Допустим, что вы на моем месте. Скажите мне откровенно, как старому другу, Как бы вы поступили? А если не можете сказать сейчас, даю вам срок, Подумайте. А пока что надо идти. Внуки ждут, не дождутся деда. Надо вам сказать, что внуки еще в тысячу раз Дороже, чем дети. Чада и чада чад твоих. Шутка ли? Будьте здоровы и не взыщите, что заморочил вам Голову. Зато будет у вас о чем писать. А если даст Бог, мы еще, наверное, встретимся. До свидания. Всего хорошего.