Гоголь-моголь: Что скажешь, Фёдор?

Что скажешь, Федор? Да, брат, видишь, тебя на концерты небось не Приглашают, А меня пригласили В самое дворянское собрание. Ну так что же? Вот садись за стол. Вот водка, Это котлеты, это яблоки. Подкрепись, концертант. Дальше. Во фраке я буду и с нотами в руках. Ну? Не нукай, не запряг. А когда ты добьешься такой чести? Эх, так в хоре и сгниешь. Гоголь-моголь, между прочим, буду принимать. Так что же? Вот и то то же. Гоголь-моголь, говоришь? Это вещь серьезная И недешевая. Ой, да понимаешь ли ты что-нибудь в гоголях-моголях? Куда тебе? Я не понимаю? Дурак! Гоголь-моголь делается просто. Берется коньяк, сахар, лимон, яйца и все. И вообще... Пошел вон. Не отягощай меня своим глупым обществом. Я ушел. Я был ему бесконечно благодарен. Итак, Гоголь-моголь. Яйца, лимон, сахар, коньяк. Черт побери, как бы не спутаться. У меня в то время были завалящие три рубля, О которых я как будто бы забыл, сам перед Собой притворился, берег на всякий случай. Купил я полбутылки коньяку, два лимона, Фунт сахару, пяток крутых печеных яиц и все Это добросовестно проглотил. Но Опьянел. Вы сами знаете, что я ненавижу пьяниц, Но тогда с непривычки был хмелен, Что греха таить. И сказал себе: что будет, то будет. Взбираюсь по лестнице. Мраморные ступени, красная дорожка, Светло, пахнет духами, тропические растения. Сергей Васильевич встречает меня наверху. Дорогой мой, не слишком ли вы? Разве можно? Зачем? И тут же в огромном от пола до потолка Зеркале Я вижу высокого человека в черной фрачной одежде с Чужого плеча, с белым вырезом на груди. Вижу бледное лицо и глаза, которые сияют так Неестественно, так остро и возбужденно. Я или не я? Как я дождался своего выхода, не помню. Помню только, что сидел в глубоком кресле и коленка О коленку у меня стучала. Наконец позвали меня. Вышел. Зала полнешенька, фраки, мундиры, Дамские светлые платья, веера, Афиши, теплота, женские розовые плечи, Блеск, прически, движение какое-то, Шелест, мелькание, ропот. Аккомпанировать мне должен был наш хормейстер, Очень строгий человек, а рояль врал на четверть Тона. И сразу я как будто позабыл все мои разученные Романсы. Говорю Карлу Юльевичу: "Держите во Францию два гренадера." Он послушался, удивился, но послушался Беспрекословно. Не мог не повиноваться. Такой день был и такой час. Ах, боже мой, как я тогда пел! Если бы еще раз в жизни так спеть. Я понял, почувствовал, что мой голос наполняет Все огромное здание и сотрясает его. Но от конфуза, от робости первые слова я почти Прошептал. Во Францию два гренадера из русского Плена вывели. И только потом, много лет спустя, Я узнал, что так только и можно начать эту Очаровательную балладу. И вот подходит самый страшный момент. Тут выйдет к тебе император, навстречу твой верный Солдат. О, великий император, бессмертная легенда. Я видел его скачущим между могилами ветеранов, Видел его сумрачное каменное лицо, Прекрасное и ужасное, как лик судьбы. Я видел, как разверзались гробницы, И великие мертвецы выходили из них, Покорные зову вождя. У меня остекленели волосы на голове, Когда я бросил эти слова в зрительный зал. И публика встала, как один человек. Да-да, встала. Ну, конечно, аплодисменты и всякая такая чертовщина. Но вот что меня поразило и растрогало до глубины Сердца. Выхожу я в полутемный коридор, Что ведет в артистическую. Руки влажные, холодные, голова горит, В горле сухо, Как в бреду. И вдруг кто-то Прижимается ко мне И плачет у меня на груди, под мышку мне. Ангел мой, дорогой, Я никогда не смел думать, что ты... Что ты так талантлив. Прости меня. Какой у тебя путь впереди. Цапетовича теперь уже нет, И поэтому я о нем рассказываю так свободно. Но он, Только он Толкнул меня На путь, где тернии переплетаются с розами. Толкнул, потому что Его словам Я поверил Всеми недрами Моей души.