Медный всадник, часть 1: Над омрачённым Петроградом

Над омраченным Петроградом дышал ноябрь Осенним хладом. Блеская шумною волной в края своей ограды стройной, Нева металась, как больной в своей постели Беспокойной. Уж было поздно и темно, Сердито бился дождь в окно, и ветер дул, Печально воя. В то время из гостей домой пришел Евгений Молодой. Мы будем нашего героя звать этим именем. Оно звучит приятно, с ним давно мое перо к Тому же дружно. Прозванья нам его не нужно, хотя в минувши времена Оно, быть может, и блистало и под пером Карамзина В родных преданьях прозвучало, Но ныне светом и молвой оно забыто. Наш герой живет в Коломне, где-то служит, Дичится знатных и не тужит ни о почившей Родне, ни о забытой старине. Итак, домой пришед, Евгений стряхнул шинель, Разделся, лег. Но долго он заснуть не мог в волненьи разных Размышлений. О чем же думал он? О том, что был он беден, Что трудом он должен был себе доставить и Независимость, и честь. Что мог бы Бог ему прибавить ума и денег. Что ведь есть такие праздные счастливцы, Ума недальнего ленивцы, которым жизнь куда легка. Что служит он всего два года. Он также думал, что погода не унималась, Что река все прибывала, что едва ли с Невы Мостов уже не сняли и что с Парашей будет Он не на два, на три разлучен. Так он мечтал, И грустно было ему в ту ночь, и он Желал, чтоб ветер выл не так уныло и чтобы Дождь в окно стучал не так сердито. Сонны очи он наконец закрыл. И вот Редеет мгла ненастной ночи, и Бледный день уж настает. Ужасный день! Нева всю ночь рвалась к морю против бури, Не одолев их буйной дури, и спорить стало ей Невмочь. Поутру над ее берегами теснился кучами народ, Любуясь брызгами, горами и пеной разъяренных вод. Но силой ветров от залива перегражденная Нева Обратно шла, гневна, бурлива, и затопляла острова. Погода пуще свирепела. Нева вздувалась и ревела, котлом клокоча и клубясь, И вдруг, как зверь стервенясь, На город кинулась. Пред нею все побежало, все вокруг вдруг опустело. Воды вдруг втекли в подземные подвалы, К решеткам хлынули каналы, и всплыл Петрополь, как Тритон, по пояс в воду Погружен. Осада, приступ! Злые волны, как воры, лезут в окна. Челны с размаха стекла бьют кормой. Лотки под мокрой пеленой, обломки хижин, Бревна, кровли, товар запасливой торговли, Пожитки бледной нищеты, грозой снесенные мосты, Гроба с размытого кладбища плывут по Улицам. Народ зрит Божий гнев и казни Ждет. Увы, все гибнет! Кров и пища где будет взять? В тот грозный год Покойный царь еще Россией со славой Правил. На балкон, Печален, смутен, вышел он И молвил: "С Божией стихией Царям не совладеть". Он сел и в думе скорбными Очами на злое бедствие Глядел. Стояли стогны озерами, и в них широкими Реками вливались улицы. Дворец казался островом печальным. Царь молвил, И с конца в конец по ближним улицам и Дальним в опасный путь средь бурных вод его Пустились генералы спасать и страхом Обуялый, и дома тонущий народ. Тогда на площади Петровой, где дом в углу вознесся Новый, где над возвышенным крыльцом с подъятой Лапой, как живые, стоят два льва сторожевые, На звере мраморном верхом, без шляпы, Руки сжав крестом, сидел недвижный, Страшно бледный Евгений. Он страшился, бедный, не за себя. Он не слыхал, как подымался жадный вал, Ему подошвы подмывая, как дождь ему в лицо хлестал, Как ветер, буйно завывая, с него и шляпу вдруг Сорвал. Его отчаянные взоры, на край один наведены, Недвижны были. Словно горы, из возмущенной глубины вставали Волны там и злились, там буря выла, Там носились обломки. Боже, боже! Там, увы, близехонько к волнам, Почти у самого залива, забор некрашеный да ива и Ветхий домик. Там Аня, вдова и дочь, Его Параша, его мечта. Или во сне он это видит? Иль вся наша и жизнь ничто, как сон Пустой, насмешка неба над землей? И он, как будто околдован, как будто к мрамору Прикован, сойти не может. Вкруг него Вода И больше ничего. И, обращен к нему спиною, В неколебимой вышине Над возмущенною Невою стоит с Простертою рукою Кумир На бронзовом коне.