стены

Стены. Город Заореченск встретил Егора серым небом, Приплюснутым к земле, запахом дешевого угля из Котельных. Он приехал сюда по контракту из столицы. Фирма "Капитал Хоум" скупала жилье за копейки, А он был их лучшим переговорщиком. Его оружием был не напор, а обаяние, Умение найти болевую точку и нажать. Он был хирургом человеческого отчаяния. Его мир состоял из затхлых подъездов, Заляпанных детскими рисунками лифтов и глаз, В которых читалась либо апатия, либо жадность. Он наговаривал алкоголиков, для которых квартира Была разменной монетой на бутылку, стариков, Которым деньги на похороны были нужнее стен, Мигрантов, мечтавших поскорее бежать из этого Умирающего города. Он делал это виртуозно, с легкой улыбкой, Сочувственным вздохом, и каждый вечер отмывался под Душем от этой липкой невидимой грязи. Но потом ему поручили семнадцатую квартиру на улице Гагарина, дом пять. Хозяйку звали Анна Георгиевна. Ее квартира была не просто старой, она была Законсервированным временем. В воздухе висел сладковатый запах лекарств, Пыли и старого паркета. На стенах выцветшие обои с незамысловатым узором. В углу гостиной под тюлевой занавеской стоял Старенький мольберт. Анна Георгиевна была худа как тень. Сквозь морщинистую кожу проступал череп, Но глаза горели странным нестареющим огнем. "Я не продаю, молодой человек", сказала она тихо, Но так твердо, что Егор на мгновение смутился. Он начал с привычных козырей: деньги на достойную Жизнь, новый дом, забота. Она качала головой. Он, понизив голос, намекнул на одиночество и риски. Она улыбнулась какой-то своей горькой улыбкой. "Здесь мой сын жил", сказала она. Сережа. Егор узнал историю. Тридцать лет назад ее семнадцатилетний сын, Талантливый художник, повесился в этой комнате. На мольберте так и остался его последний Неоконченный рисунок. Для Анны Георгиевны эти стены были не бетоном и Штукатуркой. Они были саркофагом ее памяти, Единственным местом, где она еще могла чувствовать Присутствие мальчика. Деньги были бессмысленны. Егор впервые столкнулся не с нуждой, не с жалостью, А с чем-то иррациональным и несокрушимым, С любовью, превратившейся в муку. Его это разозлило. Его профессиональное самолюбие Было уязвлено. Он начал приходить каждый день, Приносил продукты, лекарства, чинил капающий кран. Он втирался в доверие, как инфекция. Слушал ее бесконечные рассказы о Сереже, Кивал, поддакивал, и в голове его зрела гадкая, Отвратительная мысль. Однажды, пока старушка дремала в кресле, Он подошел к мольберту, нашел папку с рисунками. На одном из них, наброске, был изображен сам Сережа Худой подросток с огромными, полными тоски глазами. Он смотрел с бумаги с немым укором. И Егор нашел свою дубинку. Вечером, когда Анна Георгиевна снова заговорила о Сыне, он мягко, почти нежно перебил ее. "Анна Георгиевна, а вы не думали, что Сережа не Хотел бы такого для вас?" Она замолчала, уставившись на него. "Он был свободным, творческим человеком, продолжал Егор, глядя в ее широко раскрытые глаза. А вы, вы превратили его память в тюрьму, Замуровали себя в этих стенах, как в гробу. Разве он этого хотел? Чтобы вы так гнили заживо, чтобы вы хранили этот Его крик отчаяния как реликвию. Он бы вас не простил. Ему было бы больно На это смотреть". Он увидел, как по ее лицу поползли трещины, Как огонь в глазах погас, сменившись ужасной Пустотой. Она не плакала, она просто сникла, Словно из нее хребет вынули. "Хорошо, прошептала она. Я продам". Он выиграл. Он подписал с ней договор, По которому она получала смешные деньги. Он был на вершине профессии. Сломал несокрушимое. В тот же вечер он сидел в самом дорогом Ресторане города за столиком у панорамного окна. Заказал стейк и дорогой виски, празднуя свою самую Сложную и блестящую победу. Поднял бокал, чтобы выпить за свой триумф. И вдруг его взгляд упал на его же отражение В темном стекле. Ему показалось, что он видит не свое лицо, а Лицо того самого худого мальчика с рисунка. Эти глаза, полные тоски, смотрели на него изнутри. Его резко, без всяких позывов стошнило прямо на Дорогую белую скатерть, на его безупречный костюм. Его вырвало не стейком и не виски, его вырвало Собственной победой. И он понял, что запах этой квартиры, запах пыли, Лекарств, вечной тоски уже никогда не выветрится из Его легких. Он нес его с собой как трофей. Этот трофей оказался ядовитым.