Руслан и Людмила - Песнь шестая, Чт. 1

Песнь шестая. Ты мне велишь, о друг мой нежный, На лире легкой и небрежной старинны были Напевать и Музе верность посвящать все часы Бесценного досуга. Ты знаешь, милая подруга, поссорясь с ветреной Молвой, твой друг, блаженством упоенный, Забыл и труд уединенный, и звуки лиры дорогой. От гармонической забавы я, негой упоен, Отвык. Дышу тобой, и гордой славы Невнятен мне призывный клик. Меня покинул тайный гений и вымыслов и сладких Дум. Любовь и жажда наслаждений одни преследуют мой Ум. Но ты велишь, но ты любила рассказы прежние мои, Предания славы и любви. Мой богатырь, моя Людмила, Владимир, Ведьма Черномор и Фина верные печали Твое мечтанье занимали. Ты, слушая мой легкий вздор, с улыбкой иногда Дремала, но иногда свой нежный взор нежнее на певца Бросала. Решусь. Влюбленный говорун, касаюсь вновь ленивых Струн, сажусь у ног твоих и снова бренчу про Витязя младого. Но что сказал я? Где Руслан? Лежит он мертвый в чистом поле, Уж кровь его не льется боле. Над ним летает жадный вран. Безгласен рог недвижной латы, не шевелится шлем Косматый. Вокруг Руслана ходит конь, Поникнув гордой головою, в его глазах исчез огонь, Не машет гривой золотою, не тешится, Не скачет он и ждет, когда Руслан воспрянет. Но князя крепок хладный сон, и долго щит его Не грянет. А Черномор? Он за седлом, в котомке ведьмою забытый, Еще не знает ни о чем. Усталый, сонный и сердитый, княжну героя моего Бранил от скуки молчаливо. Не слыша долго ничего, волшебник выглянул. О, диво! Он видит богатырь убит, в крови потопленный лежит. Людмилы нет, все пусто в поле. Злодей от радости дрожит и мнит: Свершилась его воля. Но старый Карло был не прав. Меж тем, Наиной осененный, с Людмилой тихо Усыпленной стремится к Киеву Фарлаф. Летит, надежды страха полный. Пред ним уже днепровские волны в знакомых пажитях Шумят. Уж видит златоверхий град. Уже Фарлаф по граду мчится, и шум на стогнах Восстает. В волнении радостном народ валит за всадником, Теснится. Бегут обрадовать отца. И вот изменник у крыльца. Влача в душе печали бремя, Владимир Солнышко в то Время в высоком тереме своем сидел, Томясь привычной думой. Бояре, витязи кругом сидели с важностью угрюмой. Вдруг внемлет он: перед крыльцом волнение, Крики, шум чудесный. Дверь отворилась, перед ним явился воин неизвестный. Все встали шепотом глухим и вдруг смутились, Зашумели. Людмила здесь! Фарлаф! Ужели? В лице печальном изменясь, встает со стула старый Князь, спешит тяжелыми шагами к несчастной дочери Своей, подходит. Отчими руками он хочет прикоснуться К ней, Но дева милая не внемлет и, очарованная, Дремлет в руках убийцы. Все глядят на князя в смутном ожидании. И старец, беспокойный взгляд вперил на витязя в Молчании, но, хитро перст к устам прижав: "Людмила спит, сказал Фарлаф. Я так нашел ее недавно в пустынных муромских лесах, У злого лешего в руках. Там совершилось дело славное. Три дня мы билися. Луна над боем трижды подымалась. Он пал, а юная княжна мне в руки сонною Досталась. И кто прервет сей дивный сон, когда настанет Пробуждение, не знаю. Скрыт судьбы законно, а нам надежда и терпение одни Остались в утешенье". И вскоре с вестью роковой молва по граду полетела. Народа пестрою толпой городская площадь закипела. Печальный терем всем открыт. Толпа волнуется, валит туда, где на одре высоком, На одеяле парчевом княжна лежит во сне глубоком. Князья и витязи кругом стоят унылы. Гласы трубные, рога, тимпаны, гусли, Бубны гремят над нею. Старый князь, тоской тяжелой изнурясь, К ногам Людмилы сединами приник с безмолвными Слезами. И бледный близ него Фарлаф в немом Раскаянии, в досаде трепещет, дерзость потеряв. Настала ночь. Никто во граде очей бессонных не смыкал. Шумя, теснились все друг к другу. О чуде всякий толковал. Молодой супруг свою супругу в светлице скромной Забывал. Но только свет луны двурогой исчез пред Утренней зарей, весь Киев новою тревогой смутился. Клики, шум и вой возникли всюду. Киевляне толпятся на стене городской и видят: В утреннем тумане шатры белеют за рекой, Щиты, как зарево, блистают, в полях наездники Мелькают, вдали подъемлят черный прах, Идут походные телеги, костры пылают на холмах. Беда! Восстали печенеги. Но в это время вещий финн, духов могучий Властелин, в своей пустыне безмятежной со спокойным Сердцем ожидал, чтоб день судьбины неизбежной, Давно предвиденный, восстал. В немой глуши степей горючих, за дальней цепью диких Гор, жилища ветров, бурь гремучих, Куда и ведьмы смелый взор проникнуть в поздний час Боится, долина чудная таится. И в той долине два ключа. Один течет волной живою, по камням весело журча. Тот льется мертвою водою. Кругом все тихо, ветры спят, прохлада вешняя не Веет, столетние сосны не шумят, Не вьются птицы. Лань не смеет в жар летний пить из тайных Вод. Чета духов с начала мира, Безмолвная на лоне мира, дремучий берег стережет. С двумя кувшинами пустыми предстал отшельник перед Ними. Прервали духи давний сон и удалились, Страха полны. Склонившись, погружает он сосуды в девственные Волны. Наполнил, в воздухе пропал и очутился в два Мгновения в долине, где Руслан лежал в крови Безгласный, без движения. И стал над рыцарем старик, и вспрыснул мертвою Водою. И раны засияли вмиг, и труп Чудесной красотою процвел. Тогда водой живой героя старец окропил. И бодрый, полный новых сил, трепеща жизнью молодой, Встает Руслан на ясный день. Очами жадными взирает, как безобразный сон, Как тень перед ним минувшее мелькает.