Эпизод 2. Кладбище в майскую ночь E

Акакий, мертвец голодный Негромко кто-то Прошептал ему в затылок. И тут же с перемазанными в грязи костями да Редкими клочками плоти, весь в лоскутах от старой Холщовой вышиванки, во всей своей мертвецкой красе Перед уже обмочившим штаны Виктором предстал трупак. "Не надо, не бойся, голубчик. Тише, соколик",-увещевал тот бедолагу. И откуда ни возьмись, целыми ватагами, Словно как по команде, отовсюду стали выползать Мертвецы. Один другого краше: кто-то как белый скелет, Кто-то с еще разъедаемой червями плотью, А кто-то так совсем свеженький. Здесь даже было немало виктиных знакомцев. Вон в мощах того патлатого трупака без труда Узнавался Гендельф, старый олдовый металлист. У него даже был свой метал-ансамбль "Вурдалак". Он когда-то работал на стройке и упал с подъемного Крана. Вон дядя Володя Сивоконь, а тот долговязый в крутом Розовом пиджаке это не кто иной, как Иван Кожемяка. При жизни он активно занимался рэкетом, Ездил на разборки и сидел в тюрьме, И шмалял из волыны. Вон батин шурин, вон Андрюхин батя, А под черной рясой того сразу угадывался наш прежний Священник Никодим. "Но кто это тут безобразит?" Сказал, выползая из-под бугорка, землячка. "Витя, ты чё, мудак, что ли?" Процедил дядя Володя. "Рок-н-ролл, бля", сложив пальцы в козу, Просипел Гендельф. "Я его, суку, на части разорву, На кичу посажу", заголосил Кожемяка. Поднялся неодобрительный ропот, и мертвые медленно, Хватая руками воздух, приближались к юноше. Акакий картинно поднял руки вверх, Призывая усопших не спешить с расправой. "Не горячитесь, товарищи, не горячитесь. Не пристало нам, мертвякам, поднимать такой Содом. Перед нами вечность. Нам следует быть выше всего этого". "Конечно, чего всем кладбищем из-за салаги Беспокоиться? Ешь его, Акакий". "Да я о том же. Из-за чего сыр-бор-то? Из-за какого-то юнца безусого", продолжал он. "Какое беззаконие! Что за безобразие! Чей это внук?" Волновались мертвецы. Никодим неуклюжей походкой в износках поповской Рясы, гремя толстенной золотой цепью с увесистым Крестом наперевес, приковылял к Виктору вплотную и Стал тщательно цедить его пустыми впадинами глазниц. "Уж я-то знаю, что это за гусь. По запаху чую. Этакий смрад я ни с чем не перепутаю. По венам по его, по жилам течет треклятая кровь Аморалова. Будешь держать ответ, сукин сын, За все племя". "Посадите белу птицу на перо", Оскалабившись, проревел разъяренный Кожемяка. "А ну его, ребята, на запчасти, На запчасти", бушевали мертвяки. "Ну не пристало нам, усопшим, так шуметь", Спокойно продолжал Акакий. "Но мы же все земляки, соседи, А старожилы уже лет как триста друг дружку знают Как облупленных и почти все приходимся родней". "Да, родней. И дети-то мои произошли от вашего проклятого семени, Не от моего вовсе. Пока я в церкви вел свою паству к спасению Бессмертной души, пока я с высоты своего чина, Стоя у ворот алтаря, освещал пропавших, Заблудших овец светом евангельского чтения, Такой же точно аморалов искушал мою законную жену. Знал я то заранее, так еще бы при жизни, В самом младенчестве проклял бы это негодное Отребье, в коем всю жизнь души не чаял и Все вытаскивал из вытрезвителей да обезьянников по Всему Союзу".