Продолжение скандала

Как не обратить внимание на то, какие песни поет Русский народ и под какие песни пляшет русский Народ? Что же делали до сих пор все эти Пушкины, Лермонтовы, Бороздины? Недоумеваю. Народ пляшет Камаринского, эту апофеозу Пьянства, а они воспевают какие-то незабудочки. Зачем же не напишут они более благонравных песен для Народного употребления? Это социальный вопрос. Я знаю Русь, и Русь меня знает, Поэтому и говорю это. Пусть изобразят мне мужика, пусть, Но мужика, так сказать, облагороженного. Селянина, а не мужика. Пусть изобразят этого сельского мудреца в простоте Своей, пожалуй, даже в лаптях, я на это согласен, Но преисполненного добродетелями, Коим, я это смело говорю, может позавидовать даже Какой-нибудь Слишком прославленный Александр Македонский. Уж Александра-то Македонского хоть бы пощадили, Фома Фомич! Не пощажу. Что сделал этот хваленый Александр Македонский? Всю землю завоевал. Да? Да вы дайте мне такую же фалангу, я ее Завоюю, и вы ее завоюете, я завоюю. Да. Зато он убил добродетельного Клита, А я не убивал добродетельного Клита. Розы к нему, а не прославлять его во всемирной Истории. Мальчишка, прохвост. Браво, браво! Полковник, это вы хорошо изобразили. Да, да, да. Маменька, маменька, тема-то какая Завязалась. Эх, Фома, куда ни шло. Распотешу я вас, расскажу, как я один раз срезался. Вообрази, Сергей. Стояли мы в Красногорске-Позвольте вас спросить, Полковник, долго вы будете рассказывать вашу Историю? Ой, Фома, это будет чудесная история, Просто лопнуть со смеху можно. Ну, послушай, ну это хорошо, ну ей-богу, Хорошо. Фома Фомич, я всегда с удовольствием слушаю Рассказы Егора Ильича, когда они в таком роде. Ну, нечего делать, приходится слушать. Ну, ну, Фома, ну это будет хорошо. Ну, ей-богу, хорошо. Анфиса Петровна, Анфиса Петровна, я хочу рассказать, Как я один раз срезался. Послушай ты, Сергей, это даже поучительно. Значит, так, стояли мы в Красногорске, Только что пришли. В тот же вечер отправляюсь в Спектакль. Ну, в спектакле сижу, В антракте встаю и сталкиваюсь с прежним приятелем Карнауховым. Маменька, маменька, А рядом с нами в ложе сидят три дамы. Та, которая слева, рожа, каких свет не производил. Не, маменька, я потом узнал. Благороднейшая женщина, мать семейства, Осчастливила мужа. Ну вот, а я возьми, как дурак и бряк Карнаухову: "Скажи-ка, брат, что это там за чучело Выехало?" Он говорит: "Которое это?" Я говорю: "Да вот это". Он говорит: "Ну, это Моя двоюродная сестра". Я говорю: "Да нет, вон та, которая оттуда. Кто это?" Он говорит: "Ну, это моя родная сестра". Я говорю: "Да нет, брат, эк у тебя глаза! Вон та, которая в середине-то, кто это?" Он говорит: "Ну, брат, это моя жена". Не, ну вы понимаете мое-то положение? Я говорю: "Ну, брат, видал ты когда-нибудь дурака? Так вот, он перед тобой, и голова его тут Же. Руби, не жалей". Смеется. И после спектакля познакомил и, Должно быть, рассказал, проказник. Уж больно смеялись. Вот, Фома, Как иногда можно срезаться-то. Кончили вы? Да, кончил, Фома. И рады? Ээ, то есть как рад. Легче ли вам теперь? Вот довольны ли вы, что расстроили приятную Литературную беседу друзей, прервав их и тем самым Удовлетворив свое мелкое самолюбие? Ну да полно, Фома, я вас просто развеселить хотел. Развеселить? Ну, вы способны навести уныние, Не развеселить. Развеселить! Но знаете ли, что ваша история была почти Безнравственной? Я уж не говорю, что неприличной. Это само собой. Вы объявили сейчас с редкой Грубостью чувств, что смеялись над невинностью, Над благородной дворянкой оттого только, Что она не имела чести вам понравиться, И хотели заставить нас смеяться вместе с вами и Потому только, что вы хозяин этого дома. Воля ваша, полковник, вы можете сыскать себе Прихлебателей, можете даже их выписывать из дальних Стран и тем усиливать свою свиту в ущерб прямодушию И откровенному благородству души. Но никогда Фома Апискин не будет ни льстецом, Ни прихлебателем вашим. В чем другом, а уж в этом я вас Заверяю. Эх, Фома, не понял ты меня. Нет, полковник, я вас давно раскусил. Вас Гложет самое неограниченное самолюбие. Человек в простом дружеском разговоре-Невольно Выказал свои познания, начитанность, Вкус. Так вот уж вам и досадно, Вам неймется. Дай же и я свои познания и вкус выкажу. А какой у вас вкус, позвольте сказать? Вы в изящном смыслите столько, извините меня, Полковник, сколько смыслит, например, хоть бык в Говядине. Это резко, грубо. Сознаюсь. По крайней мере, справедливо и прямодушно. Этого вы не услышите от ваших льстецов. Эх, Фома! То-то! Эх, Фома. Видно, правда не пуховик. Ну хорошо, мы потом еще об этом поговорим. Это уж верх всякой дерзости, дядюшка. Если вы его не уймете, я сам ввяжусь. Я нагрублю, но я остановлю его. Сережа, не нужно, Сережа. Ну теперь позвольте мне немного повеселить публику. Не все же вам одним, полковник, отличаться. Хочу и я вас потешить, Афанасий Иванович, Спектаклем. Да. Вот Видите чудо морское в человеческом образе. Вглядитесь в него. Ведь он съесть меня хочет. Живьем. Так целиком таки, да. Эй, ты, ворона, ну-ка пошел сюда. Да удостойтесь подвинуться поближе, Гаврила Игнатьевич. Видите ли, за грубость его наказание изучает Французский диалект. Как французский диалект? Я здесь, как Орфей, смягчаю здешние нравы. Но-но не-не песнями, а французским диалектом. Маменька, это что такое? Ну, француз, месье Шематон Терпеть не может, когда его называют мусью Шематон. Не любит. Не любит, не любит. Знаешь урок? Вытвердил. А парле ву франсе? Вуй, мусье. Же ле парле И Ен фе. Вот до какого страху дошел на старости лет. Что, что, как? Как, как, как? Ты что это? Что ты, что ты сказал? Ты что, грубиянить вздумал, да? Полно, полно, Гаврилов. Афанасий Фомич для твоей же пользы. Нет, ничего, нет, ничего, ничего. Пусть, пусть говорит, пусть говорит. Это все ваши плоды, полковник, Ваши. Все скажу. Уж на что я, Фома Фомич, перед тобой гнусный Человек, но одно слово раб, а и мне в Обиду. Я теперь в людскую не могу зайти. Француз, говорят, француз. Нет, Сударь Фома Фомич, не один я дурак, А уж и добрые люди кругом стали говорить, Что барин наш перед вами, но все одно, Что малый ребенок. А вы такой злющий, как Настоящий фурий. Как? Как? Он смел обругать меня. Меня! Да это бунт. В кандалы его, в кандалы! Отдай его в солдаты! А! Кобей, Коблеч! Он осмелился обругать меня, меня, Назвать меня фурией. Признаюсь, Я в этом случае совершенно согласен с мнением Гаврилы. Это что такое, Коровкин. Это Сережа, это мой племянник из Петербурга. Ученый, да? Так это он-то ученый, да? Это либерте, эгалите, фратерните, Да? Свобода, равенство и братство. Да? Журналь. Диди ба. Нет, брат, врешь. В Саксонии не была, да. Если Петербург, нас не надуешь. Брам же пьян. Я? Я? Да, вы. Плевать, Плевать мне на твое диди Ба. Уйди, уйди, говорю тебе. Диди ба, диди ба, диди. Я плевал на диди, по-твоему диди ба, А по-нашему нет, брат. Врешь. Слаба. Ученый. Ты такой же ученый и столько же знаешь, Сколько я. Все мира забыл. Вот какой ты ученый. Если бы Фомы не удержали, он, мне кажется, Бросился бы на меня с кулаками. Я выбежал на террасу, оттуда в сад и неожиданно Лицом к лицу столкнулся с Настенькой. Перебивая меня, она просила передать дядюшке, Что не хочет быть причиной его здешних мучений и Что она завтра же уедет из этого дома. Я пытался ее успокоить. В доме снова раздались визг и крики. Видно, скандал разрастался. Настенька убежала, а я, недоумевая, Чем же теперь это все кончится, направился к Флигелю. Не успел я присесть, как дверь отворилась, И в комнату вошел Мизинчиков.