Эпизод 13. На болотах E

В заброшенной землянке на болотах объявился какой-то Бомж, что чуть не до смерти перепугал детвору, Что бегала неподалеку. Бомж был невысок, весь в лоскутах какой-то черной Одежи, поверх которой на длинной цепи висел огромный Золоченый крест. С большой плешней на взъерошенной седой голове и Всклокоченной черной бородой, лицом он был чуточку Симпатичнее Фредди Крюгера. Он сидел на траве, подперев косматую голову руками. На душе у него выли волки, по вискам стучали Копытами бесы, а на ум приходили лишь матерные Ругательства и злостные богохульства. Мать или мать, да так тебя и сяк, И жопой об косяк! Ебаный лев, ебаный слон и штопаный гандон! И в гриву тебя, и в хвост, да посова На мороз! Злоебучую, колючую стужу, леший дери твою Душу! Доколе, Доколе, доколе будут литься эти Муки? Как же бесконечно жестоки эти Языческие боги, эти жадные до власти Тщеславные животные! Да еще этот безрукий демиург, как обычно, Напортачил. Одна рука короче другой и писюл, Как у младенца. Ох, грешный, грешный человече! Нет, не видать мне теперь огней адовых. Теперь лишь одна дорога пост, покаяние, Молитва и скучный христианский рай. Если, конечно, повезет, что вряд Ли. Да, терноголового на мякине не проведешь, Формальным соблюдением всех канонов не отделаешься. Ему душу и сердце, и всю нутро с потрохами Надобно. Вынь да положь. И мир принес я вам, но меч. Кто любит отца или мать более, Нежели меня, недостоин меня. Кто любит сына или дочь более, Нежели меня, недостоин меня. И кто не берет креста своего и не следует За мною, тот недостоин меня. Сберегший душу свою потеряет ее, А потерявший душу свою ради меня сбережет ее. Так гласит его Евангелие. Да, Уж больно странный этот распятый Бог. Воистину, непостижимы стезя его. И нет во всех мирах существа более далекого от Нее, чем я. И что же мне теперь остается? Со всей нищенской братию собирать бутылки и в Ожидании конца беспробудно пить? Но что, что потом? Навеки застоять между мирами и вечно скитаться по Небесным хлябям? От этой мысли Никодим до скрипа стиснул зубы и Скривил рожу, ибо нет слов, чтобы описать страдания Неупокоившейся души. Он съежился еще сильнее и крепко зажмурил глаза, Как бы пытаясь погрузить в непроглядную тьму небытия Свою неотвратимую участь и все свое существо, И этот погожий день, и весь белый свет до Кучи. Так, всем своим естеством, С головой погрузившись во мрак, он не сумел обрести Забвения ни на грамм, но зато саккумулировал в себе Невероятные силы и злобу, отчего сам в душе своей Немало ужаснулся. Это было неслыханное доселе зло. Оно было особой природы слепая, Всепоглощающая ненависть. Несчастный даже не силился ею овладеть, А просто беззаветно отдался ее бурному порыву. Ведь она помогала ему преодолеть страх, Избыть отчаяние, справиться с унынием. Он обрел непоколебимую решимость и веру. Никодим будет в раю, Никодим будет в раю, Так или иначе, не мытьем, так катаньем, Никодим будет в раю! Скорбленный дед встал во весь рост. Щедрое полуденное солнце немилосердно слепило его Привыкшие ко тьме зеньки. Да, мне не быть святошей, но есть же мошенничество, Подкуп, шантаж. Я в этом кое-что разумею. Если нужно, я стану брать приступом ворота рая! Эге-гей! Возпряг дух и голос в безоблачную высь. Эй, начальник! Сердито нахмурив брови, старик грозил кулаком в Ясное Небо. Но небо в ответ даже не ополчилось черными Тучами и не грянуло громом. Оно оставалось безмолвно равнодушным, Словно как не замечало безумца. Да и надолго пороху ему не хватило. Стеная и рыдая, он бухнулся наземь, Беспомощно сжимая в ладонях молодую траву. Через некоторое время все начиналось по новой. Снова вскакивал и извергал потоки отборной Богохульной брани в березовую высь. И снова становился раком и сокрушенно молил о Спасении. Никодим был все равно как загнанная в угол Крыса, только дело его обстояло много хуже. Потому как огрызаться было бессмысленно, Ровно как и молить о милости, ибо принять Христа В сердце своем он попросту не умел, А выклянчить себе билет в рай невозможно. О, ты там, в невъебенных Небесных чертогах, на высоком троне, Ты же сам создал меня таким! Да, подлизать жопу можно было хоть митрополиту, Хоть иерарху, хоть папе римскому с самым центровым Раввином до кучи, но с царем небесным такие штуки Не проходят. Никодим чувствовал, Как Бог смотрит отстраненно за горизонт, Куда-то сквозь него, в небытие и даже дальше. Что ж, не срослось, не склеилось, Не фартануло. Видно, не судьба.