Рыжая собака

Сорвалась в предстреле прохожих, Шарахаясь поезда, живодеров собачью жизнь распекая в Лады. Беспородная, костлявая, убогая, По ночи кровавила следы. В подворотне ближайшей легла отдышаться, Но собаки холёные мешают жить сволочам. Что, бездомная, грязная, может, заразная, Шастаешь? Окрыснулась, избитые лапы едва волоча. Я овчаркой никогда не была, Я по зоне никого не блюла, никого не травила На хозяйский кивок, за кусок никогда, Никогда не сдала никого. Было холодно, голодно днем, были ночи ужасными. Вспоминала она, как щеночком ласкала мать. И не то чтобы люди зимой бомжи были жадными, Только всяк торопился ночлег с неё шкуру содрать. И забыла она на луну, но снега не растаяли, Лучи солнышка ясно не греют ни пса, Ни волка. И не стало теплей, сильней, Хоть бегали стаями, С колотухи валились у рыжих глаза и бока. Я овчаркой никогда не была, Я по зоне никого не блюла, никого не травила На хозяйский кивок, за кусок никогда, Никогда не сдала никого. Человечью породу познала и шкурой, И шилами, И однажды попала опять в металлический люк. Кто-то бросил ей кость: это дача моя, Сторожи её. И ошейник надели, как будто надели петлю. Ах, как было обидно и было стыдно, И больно ей. Чем сытнее кусок, тем сильнее гоняют и гоняют. Было всяко по жизни, однако же жизнь была вольною. И с досады скулила, сама утешая себя. Я овчаркой никогда не была, Я по зоне никого не блюла, никого не травила На хозяйский кивок, за кусок никогда, Никогда не сдала никого. Долго билась о борт, рванулась, Стало всё всё равно. И собака железная взвизгнула, ошейник шурша. Опрокинулась в небо, и в нем замаячили вороны. Говорят, что в крови у животных вся их душа. И, махая, как крыльями, легкими, Легкими лапами, вдруг она поняла: Вот она, настоящая жизнь. Кто-то белый-пребелый и, господи, Ласковый-ласковый, на загривок ее невесомый ладонь Положил. Я овчаркой никогда не была, по этапу Никого не гнала, никого не травила на хозяйский Кивок, за кусок никогда, никогда не сдала никого.