Как на ваганьково ходили

Ночь, полночь, пора лихая. Над Ваганьковым метель. Сторож печечку затопит, съев полбанки. Ни души, ни зги не видно, белый свет уж Опустел, и никто теперь не спросит черной Баньки. Как ни в чем и не бывало белокаменна Москва. Одного поэта муза осенила. Написал в полях бескрайних: "Спит Россия, как вдова, может, Сотого кормильца схоронила". Написал в полях бескрайних: "Спит Россия, как вдова, может, Сотого кормильца схоронила". Даты смерти и рожденья крепко врезались в Гранит, позабыв о русской водке и о Царской. Кто при жизни был в зените, кто посмертно Знаменит, всех засыпал на полгода снег Январский. Мы сидим со старым другом, мы Показываем прыть. Спирт, настоянный на водке, душу гложет. С пленки рвется хриплый голос, Просит баньку протопить. Друг мой рвется, да куда там встать не может. С пленки рвется хриплый голос, Просит баньку протопить. Друг мой рвется, да куда там встать не может. День смыкает глаз с овины. Я ему на глаз пятак. Медный век пройдет, настанет век железный. Он на выдохе пророчит: "Нет, ребята, Все не так". И коней своих нагайкой гонит к Бездне. Он на выдохе пророчит: "Нет, ребята, Все не так". И коней своих нагайкой гонит к Бездне. Я усну на раскладушке в чистых белых Простынях, Позабыв, что граммов двести не допили. Друг с женой посуду моют, посудачат про Меня и про то, как на Ваганьково ходили. Ночь, полночь, пора лихая. Над Ваганьковым метель. Сторож печечку затопит, съев полбанки. Ни души, ни зги не видно, белый свет уж Опустел, и никто теперь не спросит черной Баньки. Ни души, ни зги не видно, белый свет уж Опустел, и никто теперь не спросит черной Баньки.