Эмигрантская

Мы бродили с тобой По Москве по Церковной. Ты смотрела в то утро На меня одного. Помню, в лавке Гольдштейна Я свой рубль истратил. Я купил тебе пряник в форме сердца мого. А потом нам играли Всевозможное танго, И седой молдаванин Нам вина подливал. Помню, я наклонился И шепнул тебе: "Танька". Вот и все, что в то утро Я тебе прошептал. Убежал я из Крыма, И татарин Ахметка Дал мне женскую кофту И отправил в Стамбул. А в Стамбуле опять же Ипподром и рулетка. Проигрался вчистую И ремень затянул. Содержатель кофейни, Полюбовник Нанели, Тоже парень из русских, дал мне дельный Совет: "Уезжай из Стамбула. Говорят, что в Марселе миллионы с России". Я узнал из газет. И доплыл я в багажном В той Ахметкиной кофте, Как последнюю память твое фото Храня. Это фото я выкрал У фотографа Кости. Это фото в скитаниях согревало меня. Помню, ночью холодной Я вскрывал себе вены. Подобрал меня русский Бывший штабс-капитан. А в июле в Марселе Бог послал мне Елену, И была она родом Из мадьярских цыган. Она пела романсы И страдала чахоткой, Незаметно угасла Среди белого дня. И была она умной, И была она кроткой. Говорила по-русски И жалела меня. Я пробрался на север, Я добрался до Польши и на пристани в Гданьске, Замерзая в снегу, я почувствовал, Танька, Не могу я так больше, не могу я так Больше, Больше так не могу. Мы ведь русские, Танька, Мы приходим оттуда. Мы встаем на колени, Нам иначе нельзя. Мы ведь русские, Танька, Дураки и паскуды, проститутки и Воры, Шулера и князья. Мы ведь русские, Танька, Дураки и паскуды, проститутки и Воры, Шулера и князья.