тризна E

Рождество Твое, Христе Боже наш, И Тебе видеть из высоты востока: Господи, слава Тебе. В чужих снах все остается вечным. Они там живут в мире овечьем. И мы уйдем когда-то спраздновать старость свою с Седыми висками и раковой опухолью. Мы прятались от серебряных клыков лиц. Песчаная коса была усыпана трупами птиц. Острые скулы сжимали черствые ладони. И в этом пепельном небе мы навсегда утонем. Обгрызая глазами невинное тело сына, Ревущий голос матери пытался воскресить его. Он будет приходить к ней с окровавленным торсом и Через четыре десятка дней уйдет с последним тостом. Останови их! Они хотят сожрать его сердце. Он, как и я, сгорал, чтобы согреться. Он любил иглу. Игла оторвала по локоть руки. Сегодня мы живем, а завтра будь что будет. Тризна это чья-то прихоть. Святые курят ладан и ждут приход. Воняло чадом в церкви. Это дьякон устал. Он просил расчленить всех ради Христа. Смерть застывает катарактой на глазах, А мы опять слезами провожаем прах. Пьяный дурман утешает мертвые души. Уходят молодыми самые лучшие. Ходи и жри изнутри себя и знай, Что ты сука. Это все дело рук твоих мамоновы Муки. И эта оплеуха твоя и по полной жести Каждая овечка за свой хвостик будет повешена. При тризне молчали птицы и стыла кровь. Не было колесницы и плыл бесшумный рев. Чуял немые пальцы и взгляды типа друзей. Я знал, о чем молчали деревья в этот день. Гремели стаканы, добавив шума в моей голове. Я умирал на заднем сиденье Хонды, находясь в Холодном огне. Сны кричали картинками о лучших днях И то, за что было все, превратилось в прах. Скрипели кресты и гвозди утопали в гроб, И каждый по три горсти земли накидал в рот. Я захлебнулся под гнетом лопат чужих рук. Я кричал, но ты не слышал меня, мой друг. Смерть застывает катарактой на глазах, А мы опять слезами провожаем прах. Пьяный дурман утешает мертвые души. Уходят молодыми самые лучшие. Смерть застывает катарактой на глазах, А мы опять слезами провожаем прах. Пьяный дурман утешает мертвые души. Уходят молодыми самые лучшие.