Мужество

Старая фотография начала двадцатых годов. Класс профессора Ленинградской консерватории Леонида Владимировича Николаева. Среди студентов его самые любимые даровитые ученики Дмитрий Шостакович, Мария Юдина, Владимир Сафранинский, Александр Каменский. В этой блестящей плеяде, составившей славу Ленинградской музыкально-исполнительской школы, Александр Каменский занимает особое место. С его именем связаны волнующие страницы музыкального Быта блокадного Ленинграда. Пример героического служения музыке. На второй день войны Александр Данилович Каменский Стал выступать с концертами на мобилизационных Пунктах. Он играл все, что просили и сколько Просили. Репертуар артиста был огромен. В сентябре тысяча девятьсот сорок первого года, Когда консерватория эвакуировалась, Каменский Остался в прифронтовом Ленинграде и вступил в один Взвод Театра народного ополчения. Началась новая полоса в жизни музыканта. Ее вехи в дневниковых записях, Которые Каменский вел всю блокаду, иногда диктуя их Своей жене, творческому другу Александре Бушен. Страница дневника зимы сорок первого года. Она наступила тогда необычайно рано. Уже осенью установились морозы. Сегодня в Большом зале Филармонии состоялся Очередной концерт. Говоря откровенно, когда я утром зашел на несколько Минут в большой зал порепетировать, то по-настоящему Ужаснулся. В зале мороз, От прикосновения к клавишам пальцы немеют. Ну как тут играть? Но я сразу же решил, что сумею настроиться Надлежащим образом и преодолею этот холод. Ни секунды не буду думать о нем, выкину из Головы малейшее напоминание о том, что холодно. Знаю, это возможно. Надо только очень определенно этого захотеть. Вернувшись в театр, Каменский, Как и другие ленинградские артисты, был тогда Поселен в служебных помещениях Пушкинского Драматического театра, пианист забежал на медпункт. Оказалось, что я потерял сорок три килограмма, Потерял столько, сколько весит здоровый подросток. Вес целого человека. Это, конечно, многовато даже при моем большом росте. Милейший театральный врач доктор Чаров, Сам проверивший показания весов, сказал мне, Что такая потеря в весе небезопасна, Но я сам не чувствую себя ни больным, Ни слабым. В январе 1942 года, в самые тяжкие дни блокады, Когда не было воды, сигналы тревоги, Обстрелы и артналеты следовали один за другим весь День, Каменский решается играть на радио. Ежедневно от двадцати двух до двадцати двух тридцати Минут Между чтением ленинградских последних известий он Играет маленькие пьески, и люди прислушиваются к Этим звукам утешения. Они становятся необходимостью, А имя пианиста приобретает широкую популярность. Той зимой Пианисту довелось играть в обстановке, Необычной даже для сурового блокадного времени. Этот необыкновенный концерт так отражен в дневнике: "Было это утром. Я вышел из внутренних дверей театра в маленький Тамбур со стороны служебного подъезда и увидел, Что мне навстречу каким-то не совсем естественным Автоматическим движением поднялась с банкетки Высокая женская фигура. "Александр Данилович, Вы ко мне?" Я остановился, Смотрю на нее в упор. Молодая женщина. Впрочем, возраст определить трудно. Обычное ленинградское лицо, вылепленное блокадой, Нашим общим безжалостным скульптором. Кожа пергамент, натянутый на неожиданно выступившие Скулы. Трагически напряженный взгляд запавших, Почти бесцветных глаз, сухие, посиневшие губы. Женщина заговорила. Голос у нее был очень тихий, чуть хрипловатый. "Выслушайте меня, Прошу вас, Начала она и как-то беспомощно всплеснула руками. Мы живем в таких невероятных условиях, Когда стерлась грань между возможным и невозможным. Не правда ли? Поэтому вас не может удивить моя Просьба". Она говорила, торопясь, немного захлебываясь, Но довольно внятно. В общем, выяснилось, Что у нее от дистрофии умирает мать И ее предсмертное желание Послушать музыку, Которую она всегда любила. А так как я сейчас единственный в городе Концертирующий пианист, то вот дочь и бросилась ко Мне в надежде, что я исполню ее просьбу. Я спросил: "Идти далеко?". Она назвала одну из улиц, пересекающих Литейный Проспект, и мы пошли. В комнату, куда она меня ввела, проникал дневной Свет. "Мамочка, Пришел Александр Данилович Каменский. Он сейчас для тебя поиграет". И другой голос, очень похожий на первый, Но уже совсем беззвучный обесцвеченный, Ответил неестественно медленно и раздельно: "Это Во сне?" "Где рояль?" Спросил я. Он оказался тут же, почти на середине комнаты. Бесформенная глыба, обложенная подушками, Укутанная в ватные одеяла, теплые платки и покрытые Сверху тяжелым ковром. Когда все это с величайшим трудом было сброшено на Пол, выступила идеально полированная, Без единой царапины крышка черного дерева. Я Начал играть. Когда кончил, услышал глубокий, Почти освобождающийся от непосильной тяжести вздох, И тот же бескрасочный, уже почти призрачный голос Прошептал ясно И даже как-то восторженно: "Какое Счастье!" И через секунду опять, но уже тише: "Счастье". Молодая женщина тем же автоматическим движением, На которое я обратил внимание еще в Пушкинском, Поднялась с низкого ложа, на котором покоилась ее Мать, и, прежде чем я смог помешать этому, Поклонилась мне до самой земли. "Нет слов, Прошептала она, Нет слов, Чтобы выразить вам благодарность. Мама уснула Счастливая, С улыбкой". Каменский, играя для бойцов, нередко сам пояснял Пьесы, рассказывал о композиторах, Об их творчестве, и музыка становилась ближе, Понятней. Военная пора сделала пианиста истинно Массовым пропагандистом искусства, Умевшим найти путь к сердцу людей. Почти каждый блокадный день начинался у Каменского с Подготовки к очередным выступлениям. Так как фортепиано, на которых приходилось играть, Были расстроены, пианист сам перед концертом Занимался их настройкой. Александра Бушен рассказывает: Солдаты очень ценили, что маститый профессор не Чурается и такой работы, а особенно то, Что Александр Данилович не прекращал свои Выступления по сигналу воздушной тревоги, А всегда доводил до конца программу и не устремлялся В укрытие, а оставался тут же среди военных Так работал девятьсот дней блокады пианист Александр Каменский. Концерты его вошли в летопись Обороны Ленинграда.