летели над москвой с тобою; на вайтмаре размером с город E

Не пытайся стать собой, стать нормальным, Ты нормативы выгодный, вылечен, Но вновь обозначен. Мне больше некого корить, опий начисто испачкан, И увлечённый инструкцией по этой закупорины. Всё начинается духом, да, это слизь жёлтая. Она жжёт нас изнутри, потом будто без истерики Смысла живого. Я теряю пункты речи, стирается лексика, Будто порезал водой, правильно, Тёплой водой. Тело уже не моё было, Не принадлежит. Судорог, судорог, судорог. Меня внутри метро, вид экрана телефона. Час матери всегда пустой, она не пишет. Она, как и я, мёртвая, я наводным. Пока тут ещё как-то жить моим одним двадцать восемь. За очком, за очком твоим пусто. И всё на месте на новых работах было И снова моё настанет. Ничего не трогай, всё ещё мой, Просто меня нет кожи. Только лишь документация на складе твоей Невосполнимости. Никого из нас никем не станет. Своим временем не было и я. Горы меня осознают. Не было бы как сечь, просто мой город опять Уйдёт за другому. Ты не вечен, слава, это одно, и оно не Мешает другому. В тишине, как надо себя вести, Не понять и не будет. Не выбирать, тратить глаза. Московская. Это не больно, в отличие от шанса Умирать последним. Ты часто надеялся не оставаться одним, Укрытым прочь от документами мёртвых людей. Славы на стенах солдаты, паспорта недействительны, А глаза не горят, как медали. Всё ещё горят.