Двадцатые годы

Я залезу на стол кабаке и почитаю оттуда стихи Вам с надрывом. Загрустят капитала лакеи, поплачут над пивом. Хмель и солод с соленым вкуснее, Слезы в пене помехой не будут. Так что я залезу на стол в кабаке и С надрывом почитаю стихи вам оттуда. Я такой же, как вы, абсолютно. Это слышно в каждом четверостишье. И обозначая наше сходство прилюдно, Чтоб всем было видно, я лезу повыше, Словно солдат, что поднялся без каски на бруствер, Ловя своим черепом выстрел. Я так однажды достану до люстры и над всем Миром крещенным повисну. И продолжатся двадцатые годы без Мутящих воду и чуждых народу Упаднических поэтов. От лишних карт зачистят колоду шестерки, Сексоты в погонах, идиоты, дураки в Эполетах. Сочтены дни турбинных вместо изглубинных. Небоскребы до трубы, мы глядим на них из глубины, Словно рыбы на луну. И я пою для родного дна свой романс под Старину в духе Бориса Фомина. В злых заметках главреда Правды я предстану Посмертно франтом, алкашом без тени таланта, Ржавым внутренним эмигрантом, рифмующим пьяный бред. Но одного не учтет главред того, что его правдой Подотрутся через сотню лет. Подо мной пошатнется стол, полечу вниз головой. За штанину потянет кто-то, вовлекая в мордобой. И трактирный половой вызовет городового. Вот он дармоеб долой! Да, вот какая сила слова. Я завтра залезу снова, словно альпинист настырный, Вам уши под гвоздь подсовывая спиртом нашатырь. Ноль. Снова на башке бутылка, под ногами бруствер. Давай, вражеский снайпер, покажи свое искусство! И продолжатся двадцатые годы без Мутящих воду и чуждых народу Упаднических поэтов. От лишних карт зачистят колоду шестерки, Сексоты в погонах, идиоты, дураки в Эполетах.