Луна и Пантелеймон

Из калитки на прогон вышел в ночь Пантелеймон. Перед сном вкусить прохлады на дорогу вышел он. Не видать ни зги кругом, лишь окном мерцает дом. За спиной его моргает заповедным маяком, Только белый глаз луны зорко смотрит с высоты, Да вороны шумно кружат, каркая средь темноты. "Ты чего, Пантелеймон, в ночь поперся на прогон?" Позади Пантелемона вдруг раздался бабий стон. "Неспокойно, Маня, мне, буркнул он под нос себе, А конкретного ответа я, изволь, Не бы ныне. Только чую я на раз: Слишком хитро бесов глаз на меня уперся с неба Сглазить хочет сей же час". Услыхав луна такое, в изумление немое, Оскорбленная, пришла. "Я, Пантелеймон, от века освещала человеку путь до Дома до его. Как бродил ты пьяный, Вспомни, как униженный и скромный осветить пути Просил. А теперь по настроению, По дурному наваждению проклянуть меня решил? Будет по словам твоим, языком твоим дурным Изреченным. Се послужит в назидание другим. Света моего вовек не увидишь, человек. В том лекарства не помогут, не спасет и оберег. Вместо слов благодарения, коли произнес хулу, Все, что сказано, вернется, да на голову твою". Охнул тут Пантелеймон. Все растаяло как сон. Стало все чернее черта, что в бутылке видел он. В непроглядной темноте некуда ступить лапте. Испарилось и похмелье, отступив в такой беде. В землю лбом, упав в поклон, зарыдал Пантелеймон. "Ты прости меня, светило. Сорри, дык сказать, пардон. Спохмела в уме моем, помутился водоем, Лишь пиявки с комарами празднуют веселье в нем. Мысли все сгруппировались и оттуда подались. Лишь чуть ветер дунул в уши вылетели все. Послушай, возвернись ко мне, луна. Нет мне жизни без тебя. За дурное оскорбление послужу тебе сполна". Лик луна открыла чуть, в темноте стал виден путь. От мужицкого от сердца отступила страшна жуть. "Я отходчива, родной, коли дюже дорогой оказалась Для тебя я, будешь любоваться мной. Только помни, Пантелей, среди бега серых дней Полнолуния я буду звать тебя к суду теней. Все от вас им знать дано, даже сердца твоего, Мыслей самых сокровенных дно для них освещено. Коль забудешь ты хоть раз слово, Что скажу сейчас, вмиг мне тени все расскажут, И исчезну я тотчас". "Слушаю тебя, луна", молвил Пантелей тогда. Лунный свет залил округу, и произнесла она: "Глуп ты, глуп, Пантелеймон. Невдомек тебе, что сон жизнь тобою нареченный. Сыра вкус среди ворон. Вранье же то, гляди, суть все помыслы твои. Коль накормишь ты какую, ей тебя считай нести. Проще, дурень, говоря, светлой быть должна мысля. Как ты мир мозгами видишь, тем он будет для Тебя. Все величие планет, словно призрачный мой Свет, отражающийся бликом на воде уж сотни лет. И хоть много нас живет, каждый видит, Что речет. Нет среди людей согласья, Всяк по-своему печет своей жизни круглый блин. У кого какой уж клин, кто какого Карабаса поселил Среди Мальвин. Потому ты, Пантелей, Будешь счастью людей век служить свой до кончины и Довольству всех зверей. Знай теперь, коль что решил, в сердце замысел зашил, Он волшебным лунным светом сразу же, Считай, ожил и явится во плоти. Все, что дурь твою иди головой своей дурною сможешь Воспроизвести". Услыхал Пантелеймон, за вихры схватился он. И лишь ворон, хрипло каркнув, да за дальний за Кордон полетел волшебной вестью, Обнося лесной народ, что Пантелеймон теперь наш всем Полезность принесет. А луна, чуть только слово замерло, Так стала снова вроде бы самой собой, Деревенскою луной. И пошел к себе домой Пантелей едва живой. А из чащ лесных окрестных нескончаемой рекой Звери, птицы, рыбы, гады поспешить уж были рады к Пантелееву порогу излечиться понемногу. Люди с дальних поселений, не щадя больных коленей, На ногах, на костылях шли за чудом в тех Краях. Ранним утром баба Маня, Причитая и горланя, изумлялась на народ, Что столпился у ворот. Лишь кружился хрип ворон: "Вон он, Чудотворец, а, вон!" А на старом на крылечке, На скрипучей на дощечке, Шикая на тех ворон, Щурил глаз Пантелеймон.