Василий Тёркин: От автора

Светит месяц, ночь ясна, Чарка выпита до дна. Тёркин, Тёркин, в самом деле, час настал войне Отбой. И как будто устарели тотчас оба мы с тобой. И как будто оглушенный в наступившей тишине, Смолкнул я, певец смущенный, петь привыкший на Войне. В том беды особой нету. Песня, стало быть, допета. Песня новая нужна. Дайте срок, придет она. Я сказать хотел иное, мой читатель, Друг и брат, как всегда перед тобою я, Должно быть, виноват. Больше б мог, да было к спеху. Тем, однако, дорожи, что, случалось, Врал для смеху, никогда не лгал для лжи. И по совести порою сам вздохнул не раз, Не два, повторив слова героя, то есть Тёркина слова: "Я не то еще сказал бы, про себя поберегу, Я не так еще сыграл бы. Жаль, что лучше не могу". И хотя иные вещи в годы мира у певца Выйдут, может быть, похлеще этой книги про бойца, Мне она всех прочих боле дорога, Родна до слез, как тот сын, что рос не В холе, а в годину бед и гроз. С первых дней годины горькой, в тяжкий час земли Родной, не шутя, Василий Тёркин, Подружились мы с тобой. Я забыть того не вправе, чем твоей обязан славе, Чем и где помог ты мне, повстречавшись на войне. От Москвы, от Сталинграда неизменно ты со мной. Боль моя, моя отрада, отдых мой и Подвиг мой. Эти строки и страницы Верст и дней особый счет. С ним от западной границы до своей родной Столицы от той родной столицы вспять до Западной границы, а от западной границы вплоть до Вражеской столицы мы свой делали поход. Смыли весны горькой пепел очагов, Что грели нас. С кем я не был, с кем я не Пил в первый раз, в последний раз, С кем я только не был дружен с первой Встречи близ огня. Скольким душам был я нужен, без которых нет Меня. Скольких их на свете нету, что прочли тебя, Поэт, Словно бедной книге этой много, Много, много лет. И сказать по мыслям здраво, что ей будущая слава, Что ей критик, умник тот, что читает без улыбки, Ищет, нет ли где ошибки, горе, Если не найдет. Не о том с надеждой сладкой я мечтал, Когда украдкой на войне под кровлей шаткой по Дорогам, где пришлось, без отлучки от колес, В дождь укрывшись плащ-палаткой иль зубами снял Перчатку на ветру в лютой мороз, Заносил в свою тетрадку строки, Жившие вразброс. Я мечтал о сущем чуде, чтоб от выдумки моей На войне живущим людям было, может быть, Теплей, чтобы радостью нежданной у бойца согрелась Грудь, как от той гармошки драной, Что случится где-нибудь. Толку нет, что может статься у гармошки за душой Весь запас, что на два танца, разворот зато большой. И теперь, как смолкли пушки, Предположим наугад, пусть нас где-нибудь в пивнушке Вспомнит после третьей кружки с рукавом пустым Солдат. Пусть в какой-нибудь каптерке у кухонного Крыльца скажут в шутку: "Эй ты, Тёркин!" про какого-то бойца. Пусть о Тёркине почтенный скажет важно генерал. Он-то скажет непременно, что медаль ему вручал. Пусть читатель вероятный молвит с книжкою в руке: "Вот стихи, а все понятно, все на русском языке". Я доволен был бы, право, и, не гордый человек, Ни на чью иную славу не сменил того вовек. Повесть памятной годины, эту книгу про бойца Я и начал с середины, и окончил без конца С мыслью, может, дерзновенной Посвятить любимый труд Павших памяти священной всем друзьям поры Военной, всем сердцам, чей дорог суд.