Писатели

Писатели ломают свои мысли. Читатели не видят в них смысла. Кто там автор? Его сливают завтра. А ведь он все знает. Все знает. Писатели ломают свои мысли. Читатели не видят в них смысла. Кто там автор? Его сливают завтра. А ведь он все знает. Все знает. Я писатель. Меня, естественно, все почему-то зовут Писатель. И о чем же вы пишете? О читателях. Поиски истины. Вдохновение, профессор, утеряно вдохновение. Иду выпрашивать. Так вы, слушай, исписались? Да, пожалуй, в каком-то смысле. Завсегдатай литературных клубов. Он любил выпить и не любил глупых. Вспоминал губы очередной музы. Презирал цензуру Советского Союза. Был бунтарем, не раз бил лицо критикам. Была даже попытка податься в политику, Но так и остался народным повстанцем. Упрямо обивал пороги высших инстанций. Рвал рубаху на груди не от жизни сладкой. Говорил прямо, рубил правду-матку. Терял друзей. Значит, не друзья они вовсе. Выступал на митингах, даже срывал голос. Не раз сидел в камере по несколько суток за То, что в толпу якобы вносил смуту. Потом, уставший и голодный, по мостовой, Облаянный собаками, угрюмо брел домой. Сидя у камина с коньяком хорошим, Вбивал в бумагу то, что его тревожило. А позже вечерами рвал бумагу, жег бумагу. Свои труды и годы совсем было не жалко. Писатели ломают свои мысли. Читатели не видят в них смысла. Кто там автор? Его сливают завтра. А ведь он все знает, все знает. Рассудок и здоровье забирали годы. Но биться головой о стену всегда было модно. Все больше он терял, все меньше оставалось. А новый день лишь приносил сомнения и усталость. Осталась лишь надежда, которая грела. Контора уже, наверное, завела дело. Вызывали постоянно писателей, поэтов. Намечалось что-то, но он не думал об этом. Закупил продукты, посетив гастроном, Сменил старый Underwood на новый Robotron. Отключил телефон и закипела работа. Дни и ночи сон, коньяк. Так почти полгода. Похудел, наверное, килограмм на десять, Но доволен результатом работы. Печал выстрелил как надо. Шальная пуля-дура, только бы не задавили критики и Цензура молча. Он предчувствовал будущий ажиотаж. Книга уже сверстана и пущена в тираж. Пробьется вот-вот в темноте лучик света. Но напрасно он считал, что ждет его победа. Завтра в его честь могли поднять бокалы, Но сегодня весь тираж пожирает пламя. Книга не увидит свет, ее судьба быть пеплом. Всем все нипочем, а автор обречен. Седая голова, виски, лицо в морщинах, Мешки под глазами. Тому причина тяжелые думы. Плюс годы работы. Еще страх. Его мечты терпят крах. Творческие поиски унесли столько лет молодости, Наполняя его злостью. Старый Завет отцов по-новому готов перевернуть, Взбудоражить миллионы умов. За плечами столько томов потерянных снов, Спрятано под текстом несметное количество слов, Вплетенных в строки, приносят крохи. Пусть они малы, но зато мои и тем неплохи. Так думал он и был собою доволен. Но теперь прикован к постели. Болен. Его не поняли. Точнее, не хотели понять, не хотели свое мышление Менять. Какой из меня, к черту, писатель, Если я ненавижу писать? Ведь я раньше думал, что от моих книг кто-то Становится лучше. Ведь я думал переделать их, а переделали-то меня по Своему образу и подобию. Писатели ломают свои мысли. Читатели не видят в них смысла. Кто там автор? Его сливают завтра. А ведь он все знает, все знает. Писатели ломают свои мысли. Читатели не видят в них смысла. Кто там автор? Его сливают завтра. А ведь он все знает, все знает.