Отрочество, Чт. 5

Действительность представляется мне в настоящем Цвете, и мечты мгновенно разлетаются. То я воображаю себя уже на свободе, Вне нашего дома. Я поступаю в гусары, иду на войну. Со всех сторон на меня несутся враги. Я размахиваю саблей, убиваю одного, Другого. Взмах. Убиваю другого, третьего. Наконец, в изнурении от ран и усталости я падаю На землю и кричу: "Победа!" Генерал подъезжает ко мне и спрашивает: "Где он, наш спаситель?" Ему указывают на меня. Он бросается мне на шею и с радостными слезами Кричит: "Победа!" Я Выздоравливаю и с подвязанной черным платком рукою Гуляю по Тверскому бульвару. Я генерал. Но вот государь встречает меня и спрашивает: "Кто этот израненный молодой человек?" Ему говорят, что это известный герой Николай. Государь подходит ко мне и говорит: "Благодарю тебя, я все сделаю, Что бы ты ни просил у меня". Я почтительно кланяюсь и, опираясь на саблю, Говорю: "Я счастлив, великий государь, Что мог пролить кровь за свое отечество и желал Бы умереть за него. Но ежели ты так милостив, что позволяешь мне просить Тебя, прошу об одном: позволь мне Уничтожить врага моего, иностранца Сен-Жерома. Мне хочется уничтожить врага моего Сен-Жерома". Я грозно останавливаюсь перед Сен-Жеромом и говорю Ему: "Ты сделал мое несчастье, На колени!" То вдруг мне приходит в голову мысль, Что с минуты на минуту сюда может войти настоящий Сен-Жером с розгами. И я снова вижу себя не генералом, Спасающим отечество, а самым жалким, Плачевным созданием. То мне приходит мысль О Боге, И я дерзко спрашиваю его, За что он наказывает меня. Я, кажется, не забывал молиться утром и вечером. Так за что же я страдаю? Положительно могу сказать, что первый шаг к Религиозным сомнениям, тревожившим меня во время Отрочества, был сделан мною теперь. Не потому, чтобы несчастье побудило меня к ропоту и Неверию, но потому, что мысль о несправедливости Провидения, пришедшая мне в голову в ту пору Совершенного душевного расстройства и суточного Уединения, как дурное зерно, после дождя, Упавшее на рыхлую землю, с быстротой стало Разрастаться и пускать корни. То я воображал, Что непременно умру. И живо представлял себе удивление Сен-Жерома, Находящего в чулане вместо меня безжизненное тело. Вспоминая рассказ Натальи Саввишны о том, Что душа усопшего до сорока дней не оставляет дома, Я мысленно после смерти ношусь невидимкой по всем Комнатам бабушкиного дома и подслушиваю искренние Слезы Любочки, сожаление бабушки и разговор папа с Августом Антоновичем. "Он славный был мальчик," скажет папа со слезами на Глазах. "Да, скажет Сен-Жером, но большой повеса." "Вы бы должны уважать мертвых, Скажет папа. Вы были причиной его смерти. Вы запугали его. Он не мог перенести унижения, которое вы готовили Ему. Вон отсюда, злодей!" И Сен-Жером упадет на колени, будет плакать, Просить прощения. После сорока дней душа моя улетает на небо, И я вижу там что-то Удивительно прекрасное, Белое, прозрачное, длинное. И чувствую, что это моя мать, Это что-то белое окружает, ласкает меня, Но я чувствую беспокойство и как будто не узнаю Ее. "Ежели это точно ты, говорю я, То покажись мне лучше, чтоб я мог обнять тебя." И мне отвечает ее голос: "Здесь мы все такие. Я не могу лучше обнять тебя. Разве тебе не хорошо так?" Нет, мне очень хорошо. Но ты не можешь щекотать меня, И я не могу целовать твоих рук. "Не надо этого. Здесь и так прекрасно," говорит она. И я чувствую, что точно прекрасно, И мы вместе с ней летим все выше, Выше. Тут я как будто просыпаюсь и нахожу Себя опять на сундуке в темном чулане, С мокрыми от слез щеками, безо всякой мысли Твердящего слова. И мы все летим выше, выше. Я ночевал в чулане, и никто не приходил ко Мне. Только на другой день, то есть в воскресенье, Меня перевели в маленькую комнатку подле классной и Опять заперли.