морфей E

в тысячах окон домов гаснет свет и люди ложатся спать, а я никак не могу понять, что мне мешает спокойно уснуть без фона и шума вокруг, без яркого света дисплея компа, без тысячи скользких рук, что так старательно душат меня. душат и душат меня, врываются в дом мой сотней людей. и они с безднами вместо лица впиваются в шею десятком ногтей. и я боюсь наступления утра, когда эти люди уйдут без слов. боюсь, что открою глаза и снова сделаю вдох. я так боюсь, что открою глаза и снова сделаю вдох. я так боюсь, что открою глаза. боюсь, что открою глаза. когда новый день не наступит, бездонные лужи проглотят его, обратив в свою тень. тогда эти люди поймут, что реальность отрезал ножом их морфей. ножом престарелый морфей. мы стоим на пороге великой эпохи и дальше порога нас не пускают. засуха в горле сменится комом, двери закрыты, всем на нас похуй. в новой эпохе зашторены окна, если бы дерьмо хоть чего-то да стоило, нам бы с рождения всем поголовно заштопали жопы. страшные мысли, скупые признания, утро в кабинете дознания. упади, спотыкаясь, не цепляйся за стены, оставайся лежать. медвежатины запах, ломающий ноздри в замочную скважину лезет тебе угрожать. оставайся лежать. соседи взъебут - это страшно зазорно и лишнее. всё будет плохо, привыкай. я прожил так мало и кончился весь. я прожил так плохо и кончился здесь. холодным летом дветыщилюбого она целует другого. день постучится в разбитые окна молчанием улиц, горящей листвою в прозрачность стакана ошметками пепла ложится вся жизнь, не прожитая мною. и каждое холодное лето каждого дветыщилюбого об кости в груди затупляется нож харчком под иконой, двухкратно размазанным, свет фонаря застывает в стене, мое тело расхристано и изжевано птицами здесь вдалеке от богов, на войне холодным летом дветыщилюбого об кости в груди затупляется нож. я утеку тонкой струйкою в почву, мы не увидимся, ты не зови никто не выживет, на этом всё и вселенная лопается от крови. и в её трупе наши с тобой отпечатки.