Илья Муромец и Сокольник E

Да не близко от города, не далеко Же, не далеко от Киева, за Двенадцать верст. Там жили на заставе богатыри, Караулили, хранили стольный Киев-град. Не пускали ни конного, ни пешего, Ни прохожего да не проезжего. Серый волк там не Прораскивал, а черный ворон Не пролетывал. Тонкой горностай не проскакивал, Белой заюшка да не пропрядывал. Ой, жили на заставе двенадцати лет, Тридцать их там было всех богатырей. Атаманом их был старой Илья Муромец, А под атаманом был Самсон Кулыбанович. Еще жил Добрыня Никитич, Еще жил Дунаишка Иванов, еще жил Алешенька Попович, еще Жил Мишка Турупал, еще Жило там два брата, дак Долгополые, а луком Матвеи Петровичи. Ох, вот и назначение было белого Денечка, на восходе было Красного солнышка, на заре то было Да на ютериной. А встает старой на резвына, Оги умывается ключиво, Ой, водой утирается он полутя. Наши кумы становятся он перед Господом. Крест кладет старой Полутяному, а поклон Ведет по писаному, а Молитву творит полную сусу. Вот и стал старик собиратися, Собирается да снаряжается. Он конюш обуда на одно плечо, Пуховой колпак да на одно ушко, А сафьян сапожки на босу ногу. Вот выходит старик на красно крылечко, На красно крыльцо да на пороты Новое. Достает подзорную свою трубочку И глядит, смотрит во все стороны. В первую стороночку под западню, Там на западе стоят леса темные, Темные леса стоят дремучие. Во другую стороночку глядит под северню, Там на севере море синее, Море синее да Ледовитое. По третью стороночку глядит восточную, На востоке там горы высокие, Ай, высокие горы, все крутые. Еще глядят под сторону под южную, Ай, под летну сторонку полуденную. Там у нас стоит поле чистивое, Поле чистое да сорочины ское, А луга летом стоят зеленые, А цветы летом все Лазурьевы. Вот по тому ли полю сорочины скому, Не знай зверь бежит, не знай соколы Летят. Там Сороковы горы взгруменяются, Там Буяновы острова шатаются, Там бежит богатырек на Хващичок. На правом плече держит сокола он, На левом плече держит он ворона. Впереди бежит его борзой вышлец, Позади его рыщет серый волк. В правой руке он держит тугой лук, В Держит стрелочку. Он к верху стрелочку пустит. Але вот на подлете он калёную Подхватывает. На сырую землю никак он не Уронит. Подъезжает сокольник к белу шатыру, К белу шатру к старому казаку. На правом колене его чернильничка, На левом колене его гуманцика. В правой руке держит перо воролинское. А и пишет он орлыку скорограмотку. А подметывает старому казаку: «Сам скоро ехали во чистово Полю». А и вот стал старик орлык Просмотривать. Еще стал он грамотку прочитывать. Очи ясные да помутились, Ведь его сердце загорелося. Скоро забегает к себе в белый шатер. Там кричит, ревет громким голосом: «Ах вы, ой, дружиночка хоробрая! Хоробра дружина да заговоренная. Уж как не время спать нонче, пора нам вставать. От великого нам сону просыпатися, От великой хмелинки пробуждатися». Вскочили ребятка на резвы ноги, Умываются они ключева. А водай утираются да Палатянышиком. Богу помолилися по мне, по множечку. Вот и стал старик тотем прочитывать. Скоро грамотку им стал рассказывать. А и то было в грамотке написано, А и то в скорописью напечатано, Что я еду к вам во стольный Киев-град. И гремить, шурмовать во слово Киеве. Божьей вашей церкви я надym пошчу, А царевых бабки да я в огни спалю, А святые большие книги я в костры сложу. Деревянные иконы на поплав воды спущу, А медные иконы я в грязь втопчу. А еще князя Владимира под мечи склоню, Молодую его княгиню да за себя возьму, А и себе возьму да во наложницы. А старого казака дак я в котле сварю. А еще Добрынюшки Микитича во конюхи, А Алешку Поповича во писари. А еще Дунаюшка его во чашники, А Самсона Колыбанова в приказчики. А Мишке Терпянишку чашки да ложки ему мыть. Уж как чашки, ложки мыть Поварятатики. А и вот и стал этот старой ребяток Спрашивать: «Кого же мы пошлем ко Богатырю? А послать ли, не послать нам Дунаюшка? А Дунай то родов ведь заплывцивого, Незавидно потеряет буйну голову. А послать бы не послать Самсона да Колыбанова. А Самсон то родов ведь сонливого, Незачто потеряет буйну голову. А послать бы не послать нам Алешенька, А Алешка роду он хвастливого, Незавет потеряет буйну голову. А послать бы не послать двух братьев долгополых, Луку Матвеев, детей Петровичей. А они сочинят ведь изменушку, Роду вольного они дак и не покоривы. Лучше послать нам Добрынюшку Микитича. Вот добренька рода, он и вежливого, И роду вежливого, да он удачливого. Сумеет с богатырем и съе... Хоть он сумеет с ним и разъе... Хоть он сумеет богатырю и чести Воздать». Вот и увидало око Богатырское, только услыхало ухо Молодичкоё. Сразу наш Добрынька на ноги скатил. А выходит оны из бела шатера, Обходят оны на коню шандор. А берет своего коня трое леточка. Стал засёдлывать его, зауздывать. Не видали, как Добрынька струмино ступил. Только видали его, как на коня скатил. Только видали во поле курюва стоит. Курюва где стоит, дым столбом Летит. Э-эй, и вот и надлетает Добрыняшка, Дак и на сокольничка и кричит, Ревет громким голосом. Ах ты, русьской богатырь, повороты давай! А не русьской богатырь, я на пускай держу. Ай, татарин, ай, то не обвереницы. Ай, сокольник, но это не вот слышицы. Закричал Добрыняшка, дак и во второй на Конь. Почто не воротишь на заставу ты Караульною? Видно, нас, русьских богатырей, Ничем зовешь, ай, ничем зовешь, Да него что ты наш кладешь. И на это сокольник не вот слышал иси, И на это татарин и не обвернулся. Стал тогда Добрыняшка ругатися. Ах ты, гадина ты, перегадина, ты, Ворона, порхашь загуменная, ты, Сорока, летаешь пустоперая. Ай, вот на это сокольник повороты давал. Вот на это татарин тут и вывернулыси. Подъезжает оны ко Добрынюшику, Аж хотел Добрыньку за желты кудря, А сымал его да с дубра коня. Надавал ему по жопе-то два тяпыша, А еще прибавил ему да два улабыша. Посадил назад его на на дубра коня. Говорит еще, ведь он и приговариват: «Воротись к своему ко белу шатру. Передай поклон старому казаку. Пускай вами говнами не заменяется. Самому ему со мною, видно, не Справиться». Ай, вот и держит Добрыняшка убыратейной Путь. Ай, видит он и едет ведь не По-старому. Ай, и конь-то бежит не по-прижиному. А Добрыняшка сидит на коне вороную, Ай, конь богатырской, он идет коровою. А Добрыня повесил буйную головушку на Свои широкие груди белые. Ясны очи потупя во сыру во землю. Стал старик его тогда Расспрашивать. Ай, Добрыня стал ему рассказывать. Не велел он нами да заменятьися. Самому тебе, говорит, с им не справиться. У старика то точи помутились, И у него то плечи да расходились. И закричал, заревел он во всю голову. Оздайте, седлайте мне смого конечка. Вот приводят ему дак и коня дубрага. Не увидели, как старой струмино стопил. И только увидели, как на коняков да скачил. Оприснял он шапочку во скурычи ту. Попростился он и со богатырями. Не успеете, говорит, вы щей котла сварить. Привезу я вам его погану буйну голову. Тут и не видели поездки Богатырской, да не зрели по бежке Лошади иной. Только видели во поле, как курева сытает, Дым столбом валит, пыль стеной летит. Вот и скачет старое Илья Муромец. У коня из роту пламя по шееце, Из очей у коня искры сыплются, А из-под копыты мать сыра земля летит. Еще сива грива по ветру разлетается, А ей хвост трубочкой завива-уется. Налетает старой на соколиничка и Кричит, ревет во всю го-голову: "Ты пошто не воротишь на заставу караульнюю? Если руськи богатырь, так я повороты давай. Не руськой богатырь, я на пуски держу". На это татарин не вот слышитси, И на это сокольник не обверенится. Стал кричать старое во второй након: "Нас богатырей, видно, нечимы ты зовешь, Нечем зовешь ты, ни во что нас кладешь". И на это татарин да не услышалси, Не услышалси дак и не обверенулся. Закричал старое во третий након. Уж он громко взошь своим голосом: "Ах ты, гадина, ты перегадина. Порхаешь, ворона загуменная. Ай, летишь, сорока белобукая". Ай, вот на это сокольничек повороты дает. Налетает он на старого казака, А своим слугам да приговариват. Распускает сокола и ворона, Отпускает выжлеца да серого Лыка. Ай, бегите, летите, куды Надобно. А еще тихо зена поласкове: "Со Старым нам сегодня биться дак не брататься. Будем биться мы дак под молитвою, Под молитвою, уж чья Божия Помошь". И да не до отвечать, да столкнулись, Как бы два богатыря да вместе си хали. Задрожала наша матушка сыра земля. Они вытащили копья да бурзумицикие, Они тыкались, кололись целы сутки. У них копья да из лума, у леси по Насадочкам да из виха. У леси они бросили те бои да на сырую Землю. Тогда выхватили полещи бою. Увы, и хвостались, бились целы Сутки. У их полицы да загорались, По насадочкам да распуялись, Бросили те бои да на сырую мать землю. Ай, тогда вытащили сабли свои Вострые. И секлись, рубились целы сутки. У их сабельки да затупились, По насадочкам да пощурбались. Они бросили те бои на сыру землю, Они бьются уже четверты сутки. И не ранятся да не кровятся. Видно, сила на силу прилучилася. Не пиваючи ж дерутся да не едаючись и на Малый час отдыху да не имеючи. Они соскочили со своих добрых коней, А схватились они во хабочку, а Дерутся они в рукопашочку. А старика похвальное слово то спутало, Ай, по несчастью, было по великому. Правая нога да поскользилася, Левая нога да оступилася. Он упал, старое, на сыру землю. И ровно-неровно, будто сырой дуб, Задрожала матушка сыра земля. А сокольник наскочил ему на белы груди, Достават чинжалис, что предлинной нож. Уж он хочет старому пороть груди белые, Уж он ладит смотреть, ретиво серцы. Ох, старик тогда ведь он восплакался, Ай, и Возмолился. Ах ты, спасе наше, содержителю, Пресвятая Матерь Богородица! Ой, Микулошка, ты все мужички, Ой, почто ж вы меня, да эта, выдали? Ой, серым волкам, да на растарызанье, Ой, черным воронам на расклевание, Злым татаровьям, да на поплевание. Я стоял за веру за Христовую, за Монастыри стоял по часыные, за Сирот стоял и малых детушек, за всех Людей правосланых. Не ветру полоска тут напохынула. У старика то двое, трое силы прибыло. Со свету сокольнико с белых своих грудей. Заскочил сам ему да на черные его грудя. Достает кинжалишек предлинный нож, А и хочет пороть сокольнику груди белые. Во плечи рука устоялася. Стал сокольничка старой расспрашивать. Ты скажи, удалой, добрый молодец, Ты какой земли, да ты какой страны? Ты какой орды, да ты какой литвы? Сокольник отвечает таковой ответ: Если б был я у тебя, дак и на Белых грудях, не спросил бы ни страны, Да ни земли. Я рубил бы твою буйну голову. Это слово старику, дак и обиду стало. За великую досаду, да за немалую. Замахнулся он во второй након. Во локте рука да устоялася. Стали тут вон сокольничка Расспрашивать. Ты скажи, удалой, добрый молодец, А какого ты роду, какого племени? А какого села, какого городу? Отвечато опять сокольник таковой ответ: Если б был я у тебя, дак и на Белых грудях, не спросил бы ни села, Ни городу. Отрубил бы тебе я буйну голову. Это слово старику, да в обиду стало. За великую досаду, да за немалую. Замахнулся старый во третий након. Во кисти рука да устоялася. Стали вон сокольничка расспрашивать. Скажи, добрый молодец, пожалуйста, А какого отца ты, какой матушки? А и вот на это сокольник дает такой Ответ: за морем есть паленица, Да одноокая, одноокая, да Одинокая. А ведь я ей сынок. Отец прохожий молодец. Тут скачал старик, да на резво Ноженьки, а и брал сокольничка за белы Рученьки, за белы руки, да за Златые перстни. Целовал он его в уста сахарные. Говорит он ему, да слово ласково. А ты есть мое роженно дителыко. А я есть твое родное батюшко. Еще прежде да селе во молоду мою пору со Твоею матушкой во поле мы съезжалиси. Со Златегоркою мы боролиси. Недолго, не коротко, трое суточки. Видно село на село прилучилося. Сотворили тогда мы с ей любовь сердечную, А сердечную любовь телесную. И тебя мы, чадышко, с ей прижили. Поезжай ты скорее во свою землю, Во свою землю ко своей матушке. Привози Златогорку дак и на святую Русь. Обвернем во свету во крещенную, А ты будешь богатырем на Большины. Аи, вот и садятся сокольники на Дубракок. Скоро полетел во свою землю, А встречат его родима матушка. Ой, стала сокольничка расспрашивать: "Ой, где ты, дитятко, побыл и чего повидывал?" Отвечает ей сокольник и таковой ответ: "За морем есть базыкова коровушка, А тебя-то она зовет блядкою, а Меня-то называет выблядком". Отвечает сокольничку родима матушка: "Не пустым тот старой ведь выхваляется. Уж как прежде да сели да в молоду мою Пору со старым мы в поле Соездялися, уж Билися мы с ним, хвосталися. Недолго, некоротко, трое суточки, Видно, сила на силу нас и прилучилася. Тогда сотворили мы любовь сердечную, А сердечную любовь телесыную. И тебя мы, чадышко, с ним и прижили". Ох, это слово сокольнику за беду стало, С велико досаду показалося. У него могуча плеча расходилися, У него горяча кровь да разъярилася. Он схватил-то мать за косы женские, Поднимает выше плеть могутыных, Уронил ее да на сыру землю, а Это-то ее смерть случилася. Домочась тогда сокольничок раздумался, Порешил он онца свою матушку: "Порешу тебе, родну батюшка". Он скоро скочил на дубра коня, Ворочается он ко белу шатру. Соскочил он со своего коня, Оставлял неприказано, дак и непривязано. Скоро забегает во белый шатер, А там спит старой с устатку со великого. Тут берет сокольник копьецо бурзуметькое, Уж он шарнул, боднул во груди белые. У старого пригодился чуден меден крест, А погнулся этот чуден меден крест. Не повередил о груди белые, Пробужается старой, просыпается. Скоро он скочил на резвы ноги, А того скорее схватил сокольничка. Поднимал его повыше плеть могутыих, Уронял его дак на кирпич шатпол. А этот сокольник убыло кончинею. Становятся старой на одну ногу, Оторвал сокольник у другу ногу. Становился старой на одну руку, Оторвал сокольник у другу руку. Разорвал сокольничка да по мелку частью, Разметал его да по чисто полю.