Реквием. Финал

Ну и наконец, "Реквием". Вместо предисловия. В страшные годы ежовщины Я провела семнадцать месяцев в тюремных очередях в Ленинграде. Как-то раз кто-то опознал меня. Тогда стоящая за мной женщина с голубыми губами, Которая, конечно, никогда не слыхала моего имени, Очнулась от свойственного нам всем оцепенения и Спросила меня на ухо, там все говорили шепотом: "А это вы можете описать?" И я ответила: "Могу". Тогда что-то вроде улыбки скользнуло по тому, Что некогда было ее лицом. Эпиграф. Нет, и не под чуждым небосводом, И не под защитой чуждых крыл. Я была тогда с моим народом Там, где мой народ, к несчастью, Был. Посвящение. Перед этим горем гнутся горы. Не течет великая река, Но крепки тюремные затворы, А за ними каторжные норы И смертельная тоска. Для кого-то веет ветер свежий, Для кого-то нежится закат. Мы не знаем. Мы повсюду те же. Слышим лишь ключей постылый скрежет Да шаги тяжелые солдат. Подымались, как к обедне ранней, По столице одичалой шли. Там встречались мертвых бездыханней, Солнце ниже и Нева туманней. А надежда все поет вдали приговор. И сразу слезы хлынут. Ото всех уже отделена, Словно с болью жизнь из сердца вынут, Словно грубо навзничь опрокинут. Но идет, шатается одна. Где теперь Невольные подруги Двух моих осатанелых лет? Что им чудится в сибирской вьюге, Что мерещится им в лунном круге? Им я шлю прощальный мой привет. Вступление. Это было, когда улыбался Только мертвый, спокойствию рад, И ненужным привеском болтался возле тюрем своих Ленинград. И когда, обезумев от муки, Шли уже осужденных полки И короткую песню разлуки паровозные пели гудки. Звезды смерти стояли над нами, И безвинная корчилась Русь Под кровавыми сапогами И под шинами черных Марусь. Уводили тебя на рассвете. За тобой, как на вынос, шла. В темной горнице плакали дети. У божницы свеча плыла. На губах твоих холод иконки. Смертный пот на челе не забыть. Буду я, как стрелецкие женки Под кремлевскими башнями выть. Тихо льется тихий Дон. Желтый месяц входит в дом, Входит в шапке набекрень. Видит желтый месяц тень. Эта женщина больна, Эта женщина одна. Муж в могиле, сын в тюрьме. Помолитесь обо мне. Нет, это не я, Это кто-то другой страдает. Я бы так не могла. А то, что случилось, Пусть черное сукно покроют И пусть унесут фонари. Ночь. Показать бы тебе, насмешнице И любимице всех друзей, Царскосельской веселой грешнице, Что случится жизнью твоей. Как трехсотая с передачею под крестами Будешь стоять И своей слезою горячею новогодний лед Прожигать. Там тюремный тополь качается, И ни звука. А сколько там Неповинных жизней кончается. Семнадцать месяцев кричу, Зову тебя домой. Кидалась в ноги палачу. Ты сын и ужас мой. Все перепуталось навек, и мне не разобрать теперь, Кто зверь, кто человек и долго ль казни ждать. И только пышные цветы, И звон кадильный, и следы куда-то в Никуда. И прямо мне в глаза глядит И скорой гибелью грозит Огромная звезда. Легкие летят недели. Что случилось, не пойму. Как тебе, сынок, в тюрьму ночи белые глядели, Как они опять глядят Ястребиным жарким оком О твоем кресте высоком И о смерти говорят. Приговор. И упало каменное слово На мою еще живую грудь. Ничего, Ведь я была готова. Справлюсь с этим как-нибудь. У меня сегодня много дела. Надо память до конца убить. Надо, чтоб душа окаменела. Надо снова научиться жить, А не то Горячий шелест лета, Словно праздник за моим окном. Я давно предчувствовала этот Светлый день И опустелый дом. К смерти. Ты все равно придешь. Зачем же не теперь? Я жду тебя. Мне очень трудно. Я потушила свет И отворила дверь тебе Такой простой и чудной. Прими для этого какой угодно вид. Ворвись отравленным снарядом иль с гирькой Подкрадись, как опытный бандит, иль отрави тифозным Чадом, Иль сказочкой, придуманной тобой и всем до тошноты Знакомой, чтоб я увидела верх шапки голубой и Бледного от страха управдома. Мне все равно теперь. Клубится Енисей, Звезда полярная сияет, И синий блеск возлюбленных очей Последний ужас застилает. Уже безумие крылом Души накрыло половину И поит огненным вином, И манит в черную долину. И поняла я, что ему должна я уступить победу. Прислушиваюсь к своему Уже как бы чужому бреду. И не позволит ничего оно мне унести с собою, Как ни упрашивай его И как ни докучай мольбою. Ни сына страшные глаза, Окаменевшие от страдания. Ни день, когда пришла гроза, Ни час тюремного свидания, Ни милую прохладу рук, Ни лип взволнованные тени, Ни отдаленный легкий звук Слова последних Утешений. Распятие. Не рыдай мене, мати, Во гробе зряще. Хор ангелов великий час восславил, И небеса расплавились в огне. Отцу сказал: "Почто меня оставил?" А матери: "О, не рыдай мене". Магдалина билась и рыдала. Ученик любимый каменел. А туда, где молча мать стояла, Так никто взглянуть и не посмел. Эпилог. Узнала я, как опадают лица, Как из-под век выглядывает страх, Как клинописи жесткие страницы Страдания выводит на щеках, Как локоны из пепельных и черных Серебряными делаются вдруг. Улыбка вянет на губах покорных, И в сухоньком смешке дрожит испуг. И я молюсь не о себе одной, А обо всех, кто там стоял со мною и В лютый холод, и в июльский зной под красною Ослепшею стеною. Опять Поминальный приблизился час. Я вижу, Я слышу, Я чувствую вас. И ту, что едва до окна довели, И ту, что родимой не топчет земли, И ту, что, красивой тряхнув головой, Сказала: "Сюда прихожу, как домой". Хотелось бы всех поименно назвать, Да отняли список, И негде узнать. Для них Соткала я широкий покров Из бедных, У них же подслушанных слов. О них вспоминаю всегда и везде, О них не забуду и в новой беде. И если зажмут мой измученный рот, Которым кричит стомиллионный народ, Пусть так же они поминают меня В канун моего поминального дня. А если когда-нибудь В этой стране Воздвигнуть задумают памятник мне, Согласие на это даю торжество, но только с условием Не ставить его ни около моря, где я родилась, Последняя с морем разорвана связь, Ни в Царском Селе у заветного пня, Где тень безутешная ищет меня. А здесь, Где стояла я триста часов И где для меня не открыли засов. Затем, что и в смерти блаженной боюсь Забыть громыхание черных Марусь, Забыть, как постылая хлопала дверь И выла старуха, как раненый зверь. И пусть с неподвижных и бронзовых век, Как слезы, струится подтаявший снег. И голубь тюремный пусть гулит вдали, И тихо идут по Неве корабли. Немудрено, что похоронным звоном Звучит порой непокоренный стих. Пустынно здесь. Уже за Флеgetоном Три четверти читателей моих. А вы, друзья, Осталось вас немного. Мне оттого вы с каждым днем милей. Какой короткой сделалась дорога, Которая казалась всех длинней. Светлой памяти великого русского поэта Анны Ахматовой. Спасибо вам огромное за то, что вы есть. Нас все-таки не так мало оказалось, Правда, людей. Будем людьми и будем сохранять русскую культуру. Спасибо вам огромное. Спасибо. Спасибо. Спасибо.