Комментарий. Чехия. Франция. Стихи 30-х годов

Кончились дни добровольческой армии. Президент первой свободной республики Чехии Масарик Позвал добровольцев доучиваться в Карлов Университет. Туда и поехал Сергей Яковлевич Эфрон, И туда же потом уехала к нему Марина Цветаева. Уехав из России весной двадцать второго года, Она живет почти четыре года в Чехии, Потом тринадцать лет во Франции. Трагедийное звучание ее поэзии разрастается. Стихи середины тридцатых годов потрясают такой Предельной болью, таким отчаянием, Что невольно воспринимаются как отклик на то, Что происходило в эти страшные годы на ее родине, В России. Тоска по родине давно Разоблаченная морока. Мне совершенно все равно, Где совершенно одинокой быть, по каким камням Домой брести с кошелкой базарной в дом, И не знающий, что мой, как госпиталь или казарма. Мне все равно, каких среди лиц ощетиниваться Пленным Львом, из какой людской среды быть вытесненной Непременно в себя, в единоличие чувств Камчатским медведем без льдины. Где ни ужиться и ничуть, где унижаться Мне едино. Не обольщусь языком родным, его призывом млечным. Мне безразлично, на каком непонимаемый быть Встречным читателем газетных тонн, Глотателем, дольцем сплетен. Двадцатого столетья он, а я до всякого Столетия. Остолбеневши, как бревно, оставшееся от аллеи, Мне все равны, мне все равно. И, может быть, всего равнее роднее бывшее Всего. Все признаки с меня, все меты, Все даты, как рукой сняло душа, Родившаяся где-то. Так край меня не уберег мой, что и Самый зоркий сыщик вдоль всей души, Всей поперек родимого пятна не сыщет. Всяк дом мне чужд, Всяк храм мне пуст, и все равно, И все едино. Но если по дороге куст Встает, Особенно рябина. Сад. За этот ад, За этот бред Пошли мне сад на старость лет, На старость лет, На старость бед Рабочих лет горбатых лет, На старость лет собачьих клад Горячих лет прохладный сад Для беглеца мне сад пошли без ни Лица, Без ни души сад, ни шажка, Сад, ни глазка, Сад, ни смешка, сад, ни свистка. Без ни ушка мне сад пошли, без ни Душка, Без ни души. Скажи, довольно муки на Сад, одинокий, как сама, но около и сам не Стань. Сад, одинокий, как ты сам. Такой мне сад на старость лет. Тот сад, А может быть, тот свет На старость лет моих пошли На отпущение души. Уединение. Уйди в себя, как прадеды Феоды. Уединение в груди ищи и находи свободу, Чтоб ни души, чтоб ни ноги на свете нет Такого саду уединению в груди ищи и Находи прохладу. Кто победил на площади? Про то не думай и не ведай. В уединении груди справляй и погребай Победу уединения в груди. Уединение. Уйди, Жизнь. Страна. С фонарем обшарьте весь подлунный свет. Той страны на карте нет, в пространстве нет. Выпита, как с блюдца, донышко блестит. Можно ли вернуться в дом, который срыт? Заново родися в новую страну. Ну-ка, воротися на спину коню, Сбросившему кости. Целы-то хотя? Эдакому гостю булочник ломтя ломаного, Плотник гроба не продаст. Той ее несчетных верст небесных Царств, той, где на монетах молодость моя, Той России нету, как и той меня. Конец июня, тысяча девятьсот тридцать первый год. Муру, любимому сыну Муру, Георгию Сергеевичу Эфрону. Не быть тебе нулем из молодых да вредным, Не медным королем, не попросту спорт с медным Лбом, не слепцом путей, коптителем кают, Не парой челюстей, которые жуют, В сем полагая цель. Ибо в любую щель я с моим ветром буйным. Не быть тебе буржуем, не галльским петухом, Хвост заложившим в банке, не томным женихом седой Американки. Нет, не одним из тех, Дописанных, как лист, которым только смех Остался, только свист достался от отцов. С той стороны весов я с черноземным Грузом. Не быть тебе французом, Но также не одним из нас досадных внукам. Кем будешь? Бог один. Не будешь кем, порукой я, что в тебя всю Русь вкачало, как насосом. Бог видит, побожусь, не будешь ты отбросом Страны своей. Двадцать второе января тысяча девятьсот тридцать Второй год.