Виолончель "Санта Тереза"

Выросла я в семье музыканта. Отец мой был виолончелистом. Каждое утро, задолго до утреннего чая, Отец садился за виолончель. Он занимался много, настойчиво. Музыка словно сопровождала жизнь нашей семьи. По утрам звуки виолончели пробуждали нас после сна, Вечерами укладывали спать. Но музыка в нашей детской жизни была настолько Обычной, я бы сказала, будничной, Мы так привыкли к ней, что подчас просто не Замечали ее. Мне казалось, что виолончель вообще Должна звучать в каждом доме и утром, И днем, и вечером. Одним словом, всегда. Но одно утро той поры детства запомнилось мне Хорошо. Проснулась я с ощущением неясной тревоги. Что-то непривычное было в это утро. Вроде все так. А чего-то не хватает. Чего? Конечно, я не могла в этом сразу разобраться, Но как часто бывает с детьми, когда их что-либо Выбивает из привычного ритма, они начинают Баловаться. И я это утро начала с озорства: Принялась дергать брата за вихор, который торчал у Него на макушке. Брат недолго терпел, Вскочил, стукнул меня, да еще уцепился за косичку. Тут у нас разыгралась настоящая драка. Прибежала мама, она прикрикнула на нас, Сказала, что папа захворал. Сейчас-то я понимаю: То утро, когда заболел отец, разбудило меня своей Тишиной. Не было в доме привычных звуков виолончели. Казалось, что мы с братом совсем не обращаем Внимания на музыку в нашем доме, что нам все Равно, кто играет отец или его ученики, Не замечаем, что они играют гаммы, Упражнения или пьесы. Это не касалось нас, как бы катилось мимо и Было лишь обычным звуковым фоном, сопровождающим Каждый час нашей детской жизни. Но голоса отцовских виолончели мы научились Распознавать с самых ранних лет и безошибочно. Мы всегда различали, на какой из них отец занимается По утрам. Их у отца было две. Одна, помнится, работы какого-то французского Мастера. Она была золотисто-рыжего цвета, С красивым сильным голосом чуть резковатого тембра. Вторую же звали Санта Тереза. Сделана она была знаменитым Гварнери, Который жил в итальянском городе Кремоне. На ней всю жизнь играл отец. У каждой виолончели был свой собственный футляр. У Санта Терезы он был тяжелый, деревянный, Покрытый сверху блестящим черным лаком, А внутри обитый мягкой голубой тканью. Красивая темно-коричневая Санта Тереза стояла в нем, Прикрытая чем-то вроде стеганого атласного одеяльца. Отец очень берег ее. Футляр с виолончелью находился в самом безопасном Углу комнаты. Когда отец впервые назвал имя Виолончели, я очень удивилась. "Откуда ты знаешь? Кто тебе сказал, что ее так зовут?" Отец ответил: "Тот мастер, который сделал эту Виолончель двести лет назад, великий Гварнери". "Значит, ты с ним знаком?" Спросила я, с уважением разглядывая виолончель, Которая стояла между колен отца, упираясь в пол Тонкой железной ножкой. Отец засмеялся. Смеялся долго, потом сквозь смех сказал: "Ну подумай хорошенько, как же я мог быть с Ним знаком? Ведь он сделал эту виолончель двести лет Назад. Пойми, двести лет назад!" Но что для меня в ту пору было два Минувших века? Все равно что два года или десять лет. Я знала точно лишь одно: мой отец жил на Свете всегда, всю жизнь, так же, Как и моя мама, как я сама, как мой Брат. Ну, меньшая сестра, та действительно появилась В нашем доме недавно, но, вероятно, Бывает и такое. Хотя смех отца меня обидел, я от него не Отстала и продолжала выспрашивать: "Как же он мог тебе сказать, если ты не Был знаком с этим самым Гварнери? Но откуда ты знаешь, что твоей виолончели такое Красивое имя?" Тогда отец сквозь прорези верхней деки инструмента Показал мне слова, написанные черной краской на Нижней деке. "Видишь, сказал он, Написано по-итальянски Fanta Tereza". И объяснил мне: в те далекие времена, Когда мастер, сделав инструмент, гордился им, Считал его особенно удачным, он давал своему Творению имя и нередко в честь какого-нибудь Святого. В честь святой Терезы и была названа Виолончель. Голос у Санта Терезы был глубокий, Сильный и мягкий, особенно красивый и певучий на Басовых струнах. Отец, занимаясь по утрам, менял виолончели, Играл то на одной, то на другой. Дело в том, что французскую виолончель он брал с Собой, когда играл в симфоническом оркестре, И ходил с ней на репетиции. А на Санта Терезе он играл в сольных концертах И в камерных ансамблях. Поэтому он и занимался попеременно на обеих Виолончелях. Проснувшись утром и прислушиваясь к Звукам, наполнявшим нашу детскую комнату, Я или брат, узнав голос итальянской виолончели, Переглядывались. "Сегодня Санта Тереза",-говорил Кто-нибудь из нас. И все-таки пришел день, час, минута, Когда за привычными звуками виолончели, Которые, казалось бы, скользили мимо меня, Я вдруг услыхала красоту музыки. Было это летом в деревне Крекшино, Куда наша семья обычно уезжала на два три жарких Месяца. В деревню мы уезжали обычно в самом начале лета. Рано утром туда отправлялся воз с вещами, А после обеда собирались в путь-дорогу и мы: Папа, мама, трое детей и виолончель Санта Тереза. Отец начинал одевать Санта Терезу еще до обеда. Нам с братом разрешалось застегнуть все пуговицы на Коричневом брезентовом чехле, который отец натягивал На футляр. Внутрь в чехол вкладывалось имущество Санта Терезы: Два смычка, круглые коробочки с канифолью, Запасные струны и железная палочка-ножка, Которой виолончель упиралась в пол, когда отец на Ней играл. Вторая виолончель оставалась на все лето В Москве. Отец играл на ней, когда приезжал в Город на репетиции или концерты. Скромный домик, который на лето из года в год Снимала в Крекшино наша семья, Стоял возле самого пруда, а за прудом было имение Пашковых огромный парк и красивый серый дом. Крытый красной черепицей с двумя островерхими Башенками у входа, дом этот был похож на замок. Мы, дети, дом Пашковых так и называли замком. Дом стоял в самой глубине парка. От дома, пересекая парк, к пруду, Шла дорожка, а через пруд на наш берег перекинулся Длинный дощатый мосток с деревянными перильцами. Вероятно, я бы не помнила теперь все это с Такой отчетливостью, если бы не фотографии. Их у отца было множество. Одни хранились в ящике его письменного стола, Другие висели над столом. И еще над письменным столом на самом почетном месте Висел портрет Льва Николаевича Толстого с его Собственноручной подписью. Портрет был подарен на память о музыкальных вечерах В Крекшино. Отец часто играл Льву Николаевичу на Виолончели. Мне лучше всего запомнился самый конец крекшинского Лета, последние недели перед отъездом в Москву. Дело было в августе. Однажды мне пришло в голову набрать грибов, А я знала в парке Пашковых одно очень грибное Место. Возле дорожки, которая шла от пруда к серому Дому, росли старые раскидистые ели, А под елями во множестве водились маслята. Схватив лукошко, я помчалась на другой берег пруда По мосточку к тем елям. Было совсем раннее утро, солнце наискось освещало Полянку, а на полянке, освещенной боковыми Солнечными лучами, пробиваясь сквозь сухую Пожелтевшую хвою, без счета блестели шапочки маслят. Ползая на коленках, я подхватывала грибы под Прохладные скользкие шляпки торопливо кидала в Лукошко. Я так была увлечена этим занятием, Что не услыхала шагов и не заметила, что кто-то Остановился поблизости. И вдруг меня окликнул негромкий голос: "Покажи-ка, покажи, чего насобирала". Оглянувшись, я оторопела. На дорожке совсем рядом стоял незнакомый старик. Был он маленький, сухонький, одетый в просторную Парусиновую рубаху, низко опоясанную кожаным ремнем. На голове была широкополая шляпа, и на меня из-под Шляпы, из-под седых лохматых бровей смотрели веселые Глаза, а борода у старика была длинная-предлинная, А в руках он держал палку какого-то редкостного Вида. И хотя голос у него был совсем не Злым, а скорее приветливым, и глаза смотрели на меня Лукаво-посмеиваясь, я почему-то испугалась до смерти И, подхватив лукошко с маслятами, Кинулась наутек. Бежала так, что дух у меня захватило. Земли под собой не чуяла. Перелетела по мостику на другую сторону пруда и со Всех ног скорее-скорее домой. Меня провожал негромкий, добродушный стариковский Смех. Прибежав домой, я кинулась рассказывать о Своем необыкновенном приключении. В парке, мол, подошел ко мне старичок, А борода-то у него во какая! А палка, каких никогда не бывает. А брови лохматые, а глаза как буравчики острые. И я объяснила, какие это острые-преострые глаза и Как эти глаза на меня глядели. А дальше я уже принялась сочинять и фантазировать. Выходило, что явился ко мне лесовик из соседнего Леса, что маслята под елями заповедные и собирать их Нельзя. И пошла, и пошла выдумывать, Уже полностью веря в свою сказку. Меня подняли на смех и отец и мама. Сказали, что ко мне подходил сам Лев Николаевич Толстой. Наверное, хотел со мной поговорить, Познакомиться. А я, глупая, неизвестно чего испугалась. О Толстом мы с братом уже знали. Отец читал нам его маленькие рассказы. Знали мы, что Лев Николаевич дня два тому назад Приехал в Крекшино к своим внучатым Ильюшке и Сонечке, которые жили в том сером доме за прудом. Мне стало стыдно и досадно за свою недогадливость. Подумать только, со мною заговорил сам Лев Николаевич Толстой, а я испугалась и Убежала. Но больше всего меня огорчило презрение брата. Он поглядел на меня с этаким насмешливым прищуром и Сказал: "Эх, ты!" И прибавил: "Розиня". И тогда я придумала. Обязательно подкараулю Льва Николаевича, Подойду к нему и скажу: ни чуточки я его Не боюсь. И очень мне нравятся его рассказы, Особенно про кавказского пленника и про Бульку. И пусть он не сердится на меня, что я От него убежала. Почему-то я решила, Что непременно должна увидеть Льва Николаевича на Том же самом месте, где собирала маслята на дорожке Возле елок. А так как с мосточка, перекинутого через пруд, Хорошо просматривались и ели, и дорожка, Я и взялась часто и подолгу стоять возле пруда, Наблюдая, не появится ли на дорожке Лев Николаевич. Прошел день, два, а может, и больше, Но Толстого я не видела. Уже другие детские заботы и игры заполнили, Отвлекли мое внимание. И все-таки я снова увидела Толстого. Стояла с ним почти рядом, а подойти и заговорить Не посмела. Но на этот раз уже не от Страха. На пруду было так много белых водяных лилий, Что никто не обращал внимания на их удивительную Красоту. Иногда даже эти цветы ругали. Пруд так зарос, что плавать невозможно. Стебли совсем оплели воду. Но пока я стояла возле мосточка на берегу пруда, Я заметила поразительную вещь. Водяные лилии были словно живые. Они все время крутили свои головки, точно им надо Было обязательно глядеть на солнце. Где солнце, туда и повернут цветок водяной лилии. Очень меня удивило это открытие, но я ничего никому Не сказала. Меня и так называли выдумщицей Фантазеркой, а брат Гриша попросту говорил:"Ты Врушка". В то утро я решила проверить, правда ли белые Цветы водяных лилий крутят свои головки вслед за Солнцем. А может быть, мне это померещилось. Я выскочила из дому рано-рано. Как всегда, отец уже занимался. Последние дни он работал особенно много. Его пригласили в серый дом играть Льву Николаевичу, Который очень любил музыку. Глубокий сильный голос Санта Терезы раздавался над Прудом. Наверное, дома в Москве виолончель заглушали И стены, и мебель, занавески. Дома в Москве я никогда не слыхала, Чтобы наша Санта Тереза пела так громко и так Красиво. А тут, свободно вырываясь из открытого окна, Голос ее, казалось, наполнял собой все вокруг. И застывший в утренней тиши воздух над прудом, И листву деревьев на том берегу. И даже казалось, что прекрасный голос виолончели Возносится к тому маленькому белому облачку в Голубой вышине. Утро было холодное, уже по-осеннему зябкое. Поеживаясь, я подбежала к воде. Но каково же было мое изумление, когда на Поверхности пруда я не увидела ни одного цветка, Ни одного. Точно их и вовсе не было. Точно какая-то злая рука за ночь оборвала все цветы, Оставив на воде лишь плоские зеленые листья. Воздух нагревался, становилось теплее. И тут я увидела еще одно новое чудо. Из воды прямо у меня на глазах, Будто из подводного царства, медленно-медленно стали Вылезать продолговатые зеленые бутоны. Один, другой, третий. И тут Я увидела Льва Николаевича Толстого. Он стоял на противоположном берегу пруда под Зелеными ветвями ольхи, как раз напротив нашего Домика, где сейчас играл отец. Из окон прямо к нему неслись звуки виолончели. Он стоял совсем недалеко от меня. Мне бы лишь перебежать по мосточку на ту сторону, И я была бы возле него и сказала бы Ему все, что я думала, что твердила про себя Эти дни. Он стоял, одной рукой опершись на палку, Другую сунув за кожаный пояс. Лицо его было обращено к солнцу. Было оно задумчивым, сосредоточенным и каким-то Просветленным. То ли он сейчас думал о чем-то очень важном, То ли что-то видел необыкновенно прекрасное. Но что? Почему у него такое лицо, Такие глаза? И вдруг я поняла. Я поняла, что он слушает голос нашей Санта Терезы, Слушает, как она поет. Я поняла, что он слушает не только голос виолончели, А и ту музыку, которую она поет, Ту пьесу, которую играет отец. И впервые в жизни не своими ушами, Не своим слухом, а слухом этого человека, Который с таким просветленным лицом слушал музыку, Услыхала и я прекрасную торжественную Мелодию. Сколько раз эту вещь играл отец, Она была знакома мне от первой и до последней Ноты, а услыхала ее Только сейчас, в это раннее осеннее утро на Берегу Крекшинского пруда. Помню, когда, замерев, смолкли последние звуки, Как бы растворившись в тишине, я кинулась к отцу: "Папа, Что ты сейчас играл? Что это было такое прекрасное?" Отец, не снимая со струн пальцев, Отвел от виолончели руку со смычком, Посмотрел на меня с удивлением. Это была ария Баха, великого Иоганна Себастьяна Баха. Я схватила отца за руку. Знаешь, кто сейчас тебя слушал? Ни за что не угадаешь. Лев Николаевич. Лев Николаевич Толстой? Переспросил отец и вдруг смутился, Покраснел как мальчик. Нет, не может быть. Да, Вот же он. Вот он стоит, не помня себя, радостный, Возбужденный, убеждала я отца. Но там, где несколько минут тому назад стоял Толстой, Уже никого не было. Только чуть шевелились листья на деревьях, Окружавших пруд, да солнечные блики скользили по Траве, по воде, А белые водяные лилии лежали среди огромных листьев, Повернув свои головки к солнцу, которое светило им Со стороны нашего дома. И мне казалось, что цветы ждут, Чтобы отец снова сел за виолончель, Чтобы Санта Тереза опять запела арию Баха, Которую слушал только что с таким просветленным Лицом Лев Николаевич Толстой.