Проза. Единороги

Единороги резвились в облаках. Они были великолепны, их хрустальные копыта ярко Вспыхивали маленькими звездочками, Отражая лунный свет. Судя по всему, Это была небольшая семья: единорога-мама серая в Яблоках кобыла, единорог-папа вороной, Мускулистый, с длинными тонкими ногами конь и Единорожек-сын несуразный, ушастый, Черный как уголь жеребенок, весь в отца мастью. Маленький пострел быстро с веселым ржанием взлетал Над облаками и со свистом падал вниз, Сложив крылья. При этом его большие уши начинали Топорщиться и хлопать на ветру. Он же, плюхаясь в облако, пробивал в нем дыру. Единорога-мама испуганно фыркала и, Делая вид, что сердится, брала непоседу большими Губами за хвост и легко теребила, Тщетно взывая к порядку. Платону нравилось наблюдать за единорогами, А кони не подходили к старику и даже не Смотрели на него. Колобков знал, что так надо, и не печалился. Дворник за зиму настолько уставал от снега и лопаты, Что обычно где-то к концу февраля на неделю уходил В запой, стремительный и резвый. Потом так же неожиданно выходил в сумерки и начинал Чистить двор, изредка поглядывая в небо. Оттепель всегда была обманчива, А весна начиналась лишь тогда, когда в облаках Появлялись единороги. Я Весну не люблю. Точнее, Раньше любил, а теперь нет. Десять лет назад, Шестого марта, умер мой отец. Я приходил к нему за несколько дней до печали. Он был плох и меня не узнал. В бреду просил пить и называл наши с мамой Имена. Я поил его с чайной ложечки и видел, Как угасает жизнь. Рак сожрал его за недели, и медикам из скорой Ничего не оставалось, как констатировать агонию и Ждать конца. Я ничем не мог помочь и убитый и подавленный Сидел над умирающим. Ему было пятьдесят пять лет и пять дней. А до этого, А до этого у меня убили друга, хорошего поэта. А после смерти отца через два месяца разбился мой Брат, а я, ошалев от кучности событий, Запил так, что чуть не умер сам. И есть ли, Есть ли хоть одно оправдание этой весне?