Проза. Неужто веруешь...

Я захожу к Колобкову редко, разве что выпить и Помолчать. В его каморке по-советски скудно: Высокая панцирная кровать, тяжелый стол, Накрытый полинявшей скатертью с бахромой, Да печь в стене. "Чай будешь? Я прошлогодний сбор заварил. Дочь прислала с оказией". "Я не хочу травы, морщусь. Ты про дочь никогда не говорил". "А что про ней говорить? Живет где-то, бунтует, посылки иногда шлет. Я лет пятнадцать ее не видел. Знаю, что есть, и ладно". Платон тяжело вздыхает, раскалывает полено и бросает В огонь. "Выпить есть?" Я не надеюсь на положительный ответ. "В магазинах с десяти продают. Ждать еще долго". "Не дольше зимы. Там посмотри, где-то было". Он неопределенно машет рукой. Я иду к окну, где на подоконнике за цветастой Занавеской стоит бутылка с мутной жидкостью. Наливаю на двоих. По комнате разливается ядреный кислый запах Самогона. "Скажи мне, Платон, А почему так жить страшно?" "А, это, Глеб, все от того, что любви в Тебе нет и веры. Они же вместе рука об руку идут. Вот ты в храм ходишь, небось, как все по Праздникам, крестишься. А зачем? И не знаешь. И я вот не знал". "Неужто веруешь?" Платон молча подходит к столу, смотрит на меня Рыбьими глазами и, выдохнув, выпивает, Занюхивая рукавом. Мы сидим где-то еще полчаса. Я смотрю в мутное окно, а старик на огонь, И только в клетке под столом шуршит засохшей Апельсиновой коркой серая крыса Руфь. Платон поймал ее несколько месяцев назад, Но убить не решился и посадил в самодельный карцер. "Не знаю я, прерывает молчание Колобков. Когда-то давно мы в соседнем монастыре водопровод Делали, трубы прокладывали в подсобные помещения. Пришлось старое монашеское кладбище срыть. Тогда еще лето дождливое было. Надгробия кое-как к храму снесли, Часть раскололи, конечно. Настоятель нас Иродами все называл. Траншею глубоко копали на совесть экскаватором, А потом на отвалах кости и черепа валялись. Мы из них пепельницы делали и знакомым дарили. В бригаде нашей старый татарин работал, Так тот сразу как это увидал, убежал и больше Не приходил. А я, дурак молодой, Сел за машину и продолжил копать. Как-то ковшом гроб поддел, а тот не развалился. Хороший такой гроб, лет полтораста в земле пролежал И не сгнил. Мы его открыли, а там старик Лежит, и дух такой цветочный по всей стройке Разносится". "Помню, Это, это был восемьдесят девятый год, Говорю я. Я там практику с художниками проходил, Этюды рисовал. И черепа помню желтые такие, С белыми зубами. Дети из траншеи их доставали. Мы этих детишек крапивой с подворья гоняли". "Так что, после этого поверил?" "А как не поверить, когда вся бригада за пять Лет перемерла: кто-то спился, кого-то молнией убило, Кто-то сам на себя руки наложил. Только я да татарин и живем. Ну, а тебя-то что ж Господь-то не тронул?" Мрачно усмехаюсь я. "Ты, ты, Глеб, не шуткуй, а то выгоню отсель". Платон смо--строго смотрит на меня, И в глазах его появляется недобрый огонек. "Дамир, татарин тот, Воды мне из источника в кружке принес. Там у храма источник есть. Сказал, чтоб я лицо умыл, а остальное выпил. Вот и живу теперь за всех. И пью теперь тоже за всех". Все мы пьем За наших мертвых.