Шахид в человейнике E

Въеби бокал виски, дружок. Опять идиотский прыжок. Ладошкой причёску ершом. Палатка да спальный мешок. Нет счастья для белой вороны. Маска декора барона в хитром ебле Цицерона Пьеро. Откровение инсайдера: я так опустил, Мне руку жмёт Байден. Ебаный пустырь, я в нём утопаю. Дай мне ношатырь, пока я не растаял, по-пока я Не остыл. Иронично, но я настоящим могу быть лишь В треке. Да, я в этих буковках до фанатизма Кристален. Я очень дорожу твоим мнением, Но никогда не покажу, насколько. И под давлением это как жить с отравлением. Так что прими извинения за то, Что я всё обесцениваю. Это millennium. Я был таким всегда, И я бы хотел изменить это блядское свойство. Да, так говорить не фиглярски, по-свойски, но я Потеряшка хохлятско-московский. Я не договариваю по-песковски, бросаю людей. Это так по-отсовски. Смываю свой грим и хожу в Облицовке, чтоб быть настоящим твоей зарисовке. В материальном и видимом вроде бы греет желание Счастливым быть, но в подсознании вторая религия Пизда, страдание, ёбаный флигельман. Я неудачный пример подражания, как и неудачный Предмет обожания. Я всё заруиню на первом свидании, Где превращу в тайну букетик с цветами. Хаос хуёвый фундамент в дружбе, любви. Зато можно в парламент. Жил я Ланпо, мы бы были кентами. Внутри меня льдина размером с Титаник. Здесь ритмика жука в муравейнике. Ведь ты же да, ненавидишь, как веган и брауншвейгер, Где девочка, беги. Весь мой призыв быть собой обложка. Что для тебя можно, то для меня роскошь. Я многоэтажен, как рифмы Кизару, но сложен Матрёшкой. Я топаю ножкой, блять, И умею лишь оскорблять чувства тех, Кому дорог был, чтобы их потом потерять. Ты сказала: "Поговори, как придёшь в себя". Я пришёл в себя и пизда рулям. Я дитя вокзалов и вечных ям. Льётся каузальность через края. В голове постоянный дурдом. Уже не помогает галоперидол, чтоб со мной хэппи-энд. Это полный рандом, будто бы подчинить себе Армагеддон. Я взрывоопасен, как будто шахид в человейнике. Если я жид, где мои наколенники? GPT чат лучше из собеседников. Я изолью ему всё. Он не осудит, но и не оценит. Без битой посуды и вычурных сценок его не обидеть. Работает цензор. И кто я, он скажет в лицо.