Мерцание E

Что бы язык ни говорил, а гитара ни пела, Меня поили горькой правдой с осадком мела, Грустным порошком и порчеными сливами. Мы потухли и стали молчаливыми. Что бы язык ни говорил, а гитара ни пела, Меня поили горькой правдой с осадком мела, Грустным порошком и порчеными сливами. Мы потухли и стали молчаливыми. Колом встали секунды, часы зависли. Он испугался, что я вижу его грязные мысли. В его улыбке мне мерещился оскал. Он думал, что нащупал мою слабость, Но не там искал. Меня убрали бы той ночью, Заменив на копию, если бы в Центральном оружейном не Закончились копии. Сгрузив в подъезде безжизненное тело, Но в Центральном оружейном, как назло, Закончились стрелы. Ломают головы алхимики и пашут заводы, Внося в списки монологи и производные. Разом наличные или дар омат. Даже мертвая вода имеет свой аромат. Но наши дни не сочтены, мы далеко не одни, Пока вдали мерцают голубые огни. Я тут как тут, знай, все будет круто и Пасмурное утро в осадок пудр. Что бы язык ни говорил, а гитара ни пела, Меня поили горькой правдой с осадком мела, Грустным порошком и порчеными сливами. Мы потухли и стали молчаливыми. Что бы язык ни говорил, а гитара ни пела, Меня поили горькой правдой с осадком мела, Грустным порошком и порчеными сливами. Мы потухли и стали молчаливыми. Они толкали на битвах себе летящего в яму. Они хотели убранного в хлам отдать мирянам, Чтоб я косился от церквей и был ближе к Погосту, черпая музу в приближенности хрущевских Мусорок, в окольцованных не по любви и зовкахных Играет однодневная лирика, внутривенная ложь. Раскуроченные хаты, квадраты годами душат и тянут, Момент растягивая. Душу наизнанку вывернул, все булавой полетело. Да мимо цели без копейки на приборы, Но с целым. Бесподобные виды с высоток, С шестнадцатиэтажных новостроек. Гонцы, творцы, те, кто ни при чем, Живут на зарплату, все опираясь на чье-то плечо. Достаточно уже в глазах отдаленных томов прочел я, Принимая данность, порошу очередную запертость.