Воскресение

Ах, как хлеб стоял, раболепствуя перед ветром, Рвущим колосья ржи. Озерцо цвело, и лицом в село я уткнулся возле Сырой межи. Где-то конь заржал, поплыла баржа по реке, Что от мамки в пяти верстах. А я на той барже был тогда блажен, Да и жизнь была, как цветок, проста. Но разросся куст, и ягода в соку потекла через Пальцы чужим вином. Без серебряник по поребрикам я в обнимку ходил со Своей виной. Город гнал в листву барабанов стук, Отзывался жалейкой в груди легко, Свежим воздухом, ливнем, грозами и дурманом навозным И молоком. Шинелькой серою с Надеждой-Верою мы укрывались Легким сном. Хватало неба нам, любови не было, Она крутила не со мной. И как-то просто так вдруг стали взрослыми, А старики нашли заветный ключ в поля печальные, Куда отчаянно я каждой осенью стремлюсь. Канитель моя в Гранд Отель Коньяд покатилась клубком Под Витька баян, раскачалась ввысь, Закричала: "Выпь!" И очнулся я в белой палате пьян. Санитарка: "Чок! Разуйтесь, плечо". И сестричка сума, от нее сойти. И пуста уха, и черемуха мне шептала в окно: "Это сердце тик". А я и знать не знал, что это добрый Знак, и зарывался глубже в снег прохладной простыни. На сердце осенний хотелось спрятаться от всех, А я и знать не знал, что это добрый Знак. И все смотрел на купола златоголовые. Чума еловая меня опять к себе звала. Ел укромно я все скромное и хоромов не знал, И душил свой смех. Но прицепной вагон, как со дна багор, Подхватил, потащил мою душу вверх и полез кормить Перелесками малых пташек и зайцев, Как дед Мазай. И на меня опять сошла благодать, И опять заблестели мои глаза. И снова серою шинелькой с Верою мы укрываемся в Ночи. Надежда, молодость нам с ней не холодно. Любовь на выселках кричит. Пусть подождет та дверь, куда уйду навек, Однажды взяв заветный ключ в поля печальные, Куда отчаянно теперь я больше не стремлюсь. Пусть подождет та дверь, куда уйду навек, Однажды взяв заветный ключ в поля печальные, Куда отчаянно отныне больше не стремлюсь.