Не Виктор Цой

Когда в Париж вошли немецкие войска, Пикассо продолжал писать своих быков. Когда я мирно перебрал на кухне коньяка, ты начала палить из всех дробовиков. Каждый достиг в своем призвании высот. Вот мы, допустим, в том, чтобы не быть теперь вдвоем. Тебе не нравился мой депрессивный эпизод, а я же не любил, когда мне тыкают ружьем. Теперь я знаю, что такое любовь до гроба, но проверять на практике не то чтобы хочу. Мы с тобой не Сид и Нэнси, а Биба и Боба. Ну ладно, ты же знаешь, я шучу. Да, я не Ян Кертис, он живой, а я мёртвый. Прости, что ты была вдовой, пока я всё пытался стать звездой. Да, я не Виктор Цой, я мёртвый, он живой. Пожелай мне удачи в бою найти наконец свою. Открываю дверь с ноги и ухожу красиво, но правда открываю ручкой на себя. Моя агрессия порочно реверсивна — побочные эффекты инобытия. Теперь брожу как полтергейст по разным впискам и всё пытаюсь где-нибудь себя похоронить. Пускай этот альбом станет обелиском с эпитафией «принять и простить». Да, я не Ян Кертис, он живой, а я мёртвый. Прости, что ты была вдовой, пока я всё пытался стать звездой. Да, я не Виктор Цой, я мёртвый, он живой. Пожелай мне удачи в бою найти наконец свою. Да, я не Ян Кертис, он живой, а я мёртвый. Да, я не Виктор Цой, я мёртвый, он живой. Меланхолия — предвестник слабоумия. Ещё по одному воспоминанию, и хватит. Поцелую напоследок в губы мумию, у которой ямки на щеках впали. Надо бы закрыть гештальт, оставив этот документ. Сердце моё не базальт, но вот любовь — цемент.