1994

Мы расчертились. Ночь приходит ко мне в грязной спецовке цеховой и Харадит на рельсах состав Воркута-СПб, Неисправно мигая. Завис полумесяц в небе, Как часовой на КДП. Ночь упирается мне в правый висок сверлом. Мучительный я, в эту дрель наблюдаю смело. Пространство вокруг закостенело. На веках олово закипело. Я ворочаюсь, мну простыню, висок подставляю левый. Левый. Почему я родился таким искалеченно-нежным, Безобразно-чувствительным и несмышленым? Ночь стирает меня, как наждачкой небрежно, Прижигая ко лбу печать раскаленную. С этой печатью на холод скитания вечного ты обречен. Раз за разом комкаю, круша других и себя. Дикого танца у самого края просит душа. Движения исполняет тело. Остервенело прыжка с высоты захотело. А ты обречена быть одна, на скуку скитания вечного. Нигде хозяйка, но везде госпожа. Но одна, даже в толпе одна, обречена быть Замеченной. А я такой же, как ты, Искалеченный. Такой же, И как будто в девяносто пятом я Выпадаю из кроватки в равнин торчармета, В серый двор, квадрат которого похож на Параллелепипед. И вот лечу. Не приземлился до сих пор. Смотрите! Качели, гаражи, домотский забор. Украдкой, будто из окопа или из-под парты, Ты наблюдаешь так за мной. Здесь Север, здесь вам не Европа. Овал пилы, четырехлистный клевер, Слово "жопа" на заборе, рядом слово "хуй". Нырнул в тебя, как в море, устроился бантуй, Соленый от слез, соленый от горя. Заплыл за буй. Пришел в себя на вокзале. Я доехал, доплыл, долетел. Трубу и имя твое вспоминаю. Четыре буквы, две из них А, две из них Л. Я ночи сказал бы трижды, но губы мои Неподвижны, как будто под наркоином, На хрупкой твоей игле имя Бога твоим заменяя на Незнакомой чужой земле.