Как во городе во Кизеле

Как во городе в Акизиле угольные шахты стоят. Там работники, вольно отпущенные, Брагу горестную пьют. И белое Небо, И дымные облака. Пей, Чумазый, мама жива пока. Стара ветка И чистота волны. С твоею вагонеткой нет связи у страны. Белая береза на шлаковой горе подрастает. Угольная мама умирает. Не подходит Урал уголь для цепочек Товар-денежка-товар. Соцтруда сидят ударники, свободные, Как негры из ЮАР. Их бедный уголь Беднее, чем душа. Но жизнь, чумазый, она и в Конго Хороша. Возьми Соль, спички, плавки, сахар, махру. Садись в электричку, езжай в Бурун-Буру. И если морока с контролерами, будь Тверд тебе лишь до Морокка. Дальше ты уж как-нибудь. Белые березы мелькают за окном электрички, Словно практикантки-медички. Но если высадят на Вильве, археологи копают Пустоту. Белоглазая гуляет чуть по свету и поэту, И поту. Эй, Белоокия, Да неужели вы те? Кто вы? Боги? Или тут работаете по ржавой воде в Низовье? Смотри, зовут тебя за перекат, Туда, где бирюзовый лег на реку закат. Выше, ребята, знамя, глубже заступ. Идем, идем, идем, идем. Мальчик, с нами будешь нашим королем. Смерти не узнаешь, пребудешь в блаженнейшей грезе. Женишься, как царь, на березе. Или это только снится? Над оранжевой рекою бирюза. Над тобой сестра склонится, у ней дымные, Как облако, глаза. Вата, Палата, Баночка, пузырек. В недрах ее халата прячется Уголек. В этой больнице болезных ребят Тьма, но сестрице что-то нужно от тебя. То ли колоть, то ли не колоть тебя. Ангелы любви и боли в юдоли нашей трубят. А в окне береза, как на теле шов, Не заживает. Угольная мама оживает.