Губмелиоратору Платонову.

8 декабря 1926 года. Тамбов. Нуська, Маша, Пишу тебе стоя на Тамбовской почте. Город очень запущенный и глухой, Гораздо хуже Воронежа, но весь в зелени. И масса садов и скверов, где есть даже песочек, Как в Москве. Очень тихо и спокойно кругом. Обними моего мужичка и купи ему сказку. Скажи, что отец все-таки пошлет его в Крым вместе С матерью, которую я сейчас мысленно и жадно целую. Андрей. Марии Платоновой. 10 декабря 1926 года, Тамбов. Обстановка для работ кошмарная. Склоки и интриги страшные. Возможно, что меня слопают и выгонят из Тамбова. Плевать. Город живет старушечьей жизнью, Шепчется, неприветлив и т. д. На днях подробное письмо и цены на продукты, И все прочее. Очень мне тут тяжело. Толкай мои литературные дела. Обнимаю и целую обоих. Живи спокойно. Я твой и Тоткин. Мой адрес пока Тамбов. Губземуправление. Губмелиоратору Платонову. Марии Платоновой. 11 декабря 1926 года, Тамбов. В шесть часов вечера. Мария, я с трудом нашел себе жилище, Несмотря на то, что квартир и комнат в Тамбове Много. Принимают за большевика и чего-то боятся. Иногда мне кажется, что у меня нет общественного Будущего, а есть будущее, ценное только для меня Одного. Я вспоминаю твои слова, что я тебе изменю и Т. д. Ты посмотри на меня, на Тамбов, На все, чем я и где живу, и тебе Станет смешно. Мне как-то стало все чуждым, далеким и ненужным. Только ты живешь во мне как причина моей тоски, Как живое мучение и недостижимое утешение. Еще Тотка настолько дорогой, что страдаешь от Мысли его утратить. Слишком любимое и драгоценное мне. Страшно. Я боюсь потерять его, Потому что боюсь умереть тогда. Видишь, какой я ничтожный. Боюсь умереть и поэтому берегу вас обоих, Как могу. Помнишь эти годы? Какой мукой, грязью и нежностью они были наполнены. Неужели так вся жизнь? Я думаю, что религия в какой-нибудь форме вновь Проникнет в людей, потому что человек страстно ищет Себе прочного утешения, не находит его в Материальной жизни. Слушай, Маша, ты обещала мне прислать фотографию Свою и Тотки. Ты не забудь, пожалуйста. Воспоминания будут моей религией, А фотография иконой. Марии и Платону Платоновым. 19 декабря 1926 года, Тамбов. В пять часов вечера. Маша и Тотик, я получил ваши письма, И они, как всегда, подзарядили меня. Значит, вы живы, и это все для меня. Вчера послал семьдесят рублей. По ночам я обнимаю тебя и даже совокуплялся с Тобой во сне. Прошлую ночь у меня вышло то, что бывало у Тебя на животе, когда мы жили вместе и спали Рядом. Жить отдельно я не хочу и не могу. Зачем пытать себя и мучиться? В Тамбове жить можно хорошо. Если бы мы жили вдвоем. Но ты не поедешь. И вот почему. Во мне ты разочаровалась и ищешь Иного спутника, но, наученная горьким опытом, Стала очень осторожна. В Москве поэтому тебе жить выгодней одной, Чем в провинции со мной, твоим мужем. Когда мне стало дурно, я без слова уехал, Чтобы давать хлеб семье. А когда мне станет лучше, тогда, Быть может, я не оценю ничьих дружеских отношений. Все эти Молотовы, даже Бажко и все другие позволяют Мне быть знакомыми с ними потому, Что боятся во мне способного человека, Который, возможно, что-нибудь выкинет однажды и Тогда припомнит им. Никто меня не ценит как человека, Безотносительно к мозговым качествам. Когда я падаю, все сожалеют, улыбаясь. Ты скажешь я зол. Конечно, милая, зол. Кто же мне примером обучал доброму? Что я вижу? Одиночество абсолютное сейчас, Зверскую работу. Шестой день идет совещание, от которого у меня Лихорадка, нужду и твои, прости меня, Странные письма. Служба у Волкова, Келлер и прочие. Пусть любая гадина побудет в моей шкуре, Тогда иное запоет. Пусть я только оправлюсь и тогда никому не прощу. Каждый живет в свое удовольствие. Почему же я живу в свое несчастье? Ведь я здоров, работаю как бык, Могу организовать сложнейшие предприятия, Писать и прочее. Еще раз прости за это письмо, Но меня доконала судьба. Я живу так. Встаю в восемь часов, Иду на заседание До двух часов, затем обедаю. В пять часов снова заседание до девяти часов. Совещание разбито на секции. Я председатель одной из них. Пойми, какое я испытываю напряжение. В половине десятого я дома сажусь за эфирный Тракт. Единственное мое утешение, Которое я боюсь и не спешу кончать. Что у меня тогда останется? Пишу до одиннадцати, до часу или до двух иногда. Потом скверно, в полукошмаре сплю. В комнате очень холодно. Хозяйка старуха безжалостно скупа и топит по Четыре полена. Я работаю много, Но не устаю. Так много сил у меня Остается для тебя. Я не могу жить без семьи. Я мужчина и говорю об этом тебе мужественно и Открыто. Мне необходима ты, иначе я не смогу Писать. Как хочешь это понимай. Можешь использовать это и мучить меня, Но следует договориться до конца. Единственная надежда у меня создать что-нибудь Крупное. Литература, техника, философия все равно, Из какой области. Чтобы ко мне в Тамбов приехали мои друзья и Предложили помощь. Тогда, пожалуй, я действительно предпочту свое Одиночество и свою провинцию всем друзьям и Москве.