В овраге, Чт. 1

Село Уклеево лежало в овраге, Так что с шоссе и со станции железной дороги Видны были только колокольня и трубы ситценабивных Фабрик. Когда прохожие спрашивали, какое это село, То им говорили: "Это то самое, Где дьячок на похоронах всю икру съел." Как-то на поминках у фабриканта Костюкова старик Дьячок увидел среди закусок зернистую икру И стал есть ее с жадностью. Его толкали, дергали за рукав, но он словно окоченел От наслаждения, ничего не чувствовал и только ел. Съел всю икру, а в банке было фунта четыре. И прошло уж много времени с тех пор, Дьячок давно умер, а про икру все помнили. Жизнь ли была так бедна здесь? Или люди не умели подметить ничего, Кроме этого неважного события, Происшедшего десять лет назад, а только про село Уклеево ничего другого не рассказывали. В нем не переводилась лихорадка, была топкая грязь Даже летом, особенно под заборами, Над которыми сгибались старые вербы, дававшие Широкую тень. Здесь всегда пахло фабричными отбросами и уксусной Кислотой, которую употребляли при выделке ситцев. Фабрики три ситцевых и одна кожевенная находились не В самом селе, а на краю и поодаль. Это были небольшие фабрики, и на всех их было Занято около четырехсот рабочих, не больше. От кожевенной фабрики вода в речке часто становилась Вонючей. Отбросы заражали луг. Крестьянский скот страдал от сибирской язвы, И фабрику приказано было закрыть. Она считалась закрытой, но работала тайно, С ведома станового пристава и уездного врача, Которым владелец фабрики платил по десяти рублей в Месяц. Во всем селе было только два порядочных дома Каменных, крытых железом. В одном помещалось волостное правление, В другом, двухэтажном, как раз против церкви, Жил Цыбукин Григорий Петров, епифанский Мещанин. Григорий Петров держал бакалейную лавочку, Но это только для вида. На самом же деле торговал водкой, Скотом, кожами, хлебом в зерне, Свиньями. Торговал чем придется. И когда, например, за границу требовались для Дамских шляп сороки, то он наживал на каждой паре По тридцати копеек. Он скупал лес на сруб, давал деньги в рост И вообще был старик оборотливый. У него было два сына. Старший, Онисим, служил в полиции в сыскном Отделении и редко бывал дома. Младший, Степан, пошел по торговой части и помогал Отцу, но настоящей помощи от него не ждали, Так как он был слаб здоровьем и глух. Его жена Аксиния, красивая стройная Женщина, ходившая в праздники в шляпке и с зонтиком, Рано вставала, поздно ложилась и весь день бегала, Подобрав свои юбки и гремя ключами то в амбар, То в погреб, то в лавку. И старик Цыбукин глядел на ее весело, Глаза у него загорались, и в это время он Жалел, что на ней женат не старший сын, А младший, глухой, который, очевидно, Мало смыслил в женской красоте. У старика всегда была склонность к семейной жизни, И он любил свое семейство больше всего на свете, Особенно старшего сына, сыщика, И любил невестку. Аксинья, едва выйдя за глухого, Обнаружила необыкновенную деловитость и уже знала, Кому можно отпустить в долг, кому нельзя. Держала при себе ключи, не доверяя их даже мужу. Щелкала на счетах, заглядывала лошадям в зубы, Как мужик, И все смеялась или покрикивала. И что бы она ни делала, ни говорила, Старик только умилялся и бормотал: "Ой, да невестушка! Ой, да красавица, матушка!" Он был вдов, но через год после свадьбы сына Не выдержал и сам женился. Ему нашли за тридцать верст от Уклеево Девушку Варвару Николаевну из хорошего семейства, Уже пожилую, но красивую, видную. Едва она поселилась в комнатке в верхнем этаже, Как все просветлело в доме, Точно во все окна были вставлены новые стекла. Засветились лампадки, столы покрылись белыми, Как снег, скатертями. На окнах и в палисаднике показались цветы с красными Глазками. И уж за обедом ели не из одной Миски, а перед каждым ставилась тарелка. Варвара Николаевна улыбалась приятно и ласково, И казалось, что в доме все улыбается. И во двор, чего раньше никогда не было, Стали заходить нищие, странники, Богомолки и- Послышались под окнами жалобные, певучие голоса Уклеевских баб И виноватые кашель слабых и спитых мужиков, Уволенных с фабрики за пьянство. Варвара помогала деньгами, хлебом, Старой одеждой, а потом, обжившись, Стала потаскивать и из лавки. Раз глухой видел, как она унесла две осьмушки Чаю, и это его смутило. "Эээ, тут мамаша взяли две осьмушки чаю", Сообщил он потом отцу. Куда же это записать? Старик ничего не ответил, а постоял, Подумал, шевеля бровями, и пошел наверх к жене. "Варварушка! Ежели тебе, матушка, Понадобится что в лавке, Сказал он ласково, То ты бе-бери, бе-бери, бери, бери себе на здоровье. Не-не сомневайся." И на другой день глухой, пробегая через двор, Крикнул ей: "Вы, мамаша, ежели что нужно, Берите, берите." В том, что она подавала милостыню, Было что-то новое, что-то веселое и легкое, Как в лампадках или красных цветочках. Когда в заговенье или в престольный праздник, Который продолжался три дня, сбывали мужикам Протухшую свинину с таким тяжким запахом, Что трудно было стоять около бочки или принимали от Пьяных в заклад косы, шапки, женины платки, Когда в грязи валялись фабричные, Одурманенные плохой водкой, и грех, Казалось, сгустившись уже туманом, Стоял в воздухе, тогда становилось как-то легче При мысли, что там, в доме есть тихая, Опрятная женщина, которой нет дела ни до тухлой Солонины, ни до водки. Милостыня ее действовала в эти тягостные туманные Дни, как предохранительный клапан в машине. Дни в доме Цыбукина проходили в заботах. Еще солнце не всходило, а Аксинья уже фыркала, Умываясь в сенях. Самовар кипел в кухне и гудел, Предсказывая что-то недоброе. Старик Григорий Петров, одетый в длинный черный Сюртук и ситцевые брюки, в высоких ярких сапогах, Такой чистенький, маленький, похаживал по комнатам и Постукивал каблучками, как свекор батюшка в Известной песне. Отпирали лавку. Когда становилось светло, подавали к крыльцу беговые Дрожки, и старик молодцевато садился на них, Надвигая свой большой картуз до ушей. И глядя на него, никто не сказал бы, Что ему уже пятьдесят шесть лет. Его провожали жена и невестка. И в это время, когда на нем был хороший Чистый сюртук и в дрожки был запряжен громадный Вороной жеребец, стоивший триста рублей, В это время старик не любил, чтобы к нему Подходили мужики со своими просьбами или жалобами. Он ненавидел мужиков и брезговал ими. Если видел, что какой-нибудь мужик дожидается у Ворот, то кричал гневно: "Что стал там? Проходи дальше, проходи!" Или кричал, если это был нищий: "Бог даст! Бог даст!" Он уезжал по делам. Жена его, одетая в темное, в черном фартуке, Убирала комнаты или помогала в кухне. Аксинья торговала в лавке, и слышно было во дворе, Как звенели бутылки и деньги, как она смеялась или Кричала и как сердились покупатели, Которых она обижала. И в то же время было заметно, что там, В лавке, тайная торговля водкой уже идет. Глухой тоже сидел в лавке или без шапки, Заложив руки в карманы, ходил по улице и рассеянно Поглядывал то на избы, то вверх, На небо. Раз шесть в день в доме пили чай, Раза четыре садились за стол есть, А вечером считали выручку и записывали. Потом спали крепко. В Уклееве все три ситцевые фабрики и квартиры Фабрикантов Хрыминых старших, Хрыминых младших и Костюкова были соединены телефоном. Провели телефон и в волостное правление, Но там он скоро перестал действовать, Так как в нем завелись клопы и прусаки. Волостной старшина был малограмотен и в бумагах Каждое слово писал с большой буквы. Но когда испортился телефон, то он сказал: "Да, теперь нам без телефона будет Трудновато." Хрымины старшие постоянно судились с младшими. Иногда и младшие ссорились между собой начинали Судиться, и тогда их фабрика не работала месяц-два, Пока они опять не мирились. И это развлекало жителей Уклеева, Так как по поводу каждой ссоры было много разговоров И сплетен. В праздники Костюков и Хрымины младшие устраивали Катанье, носились по Уклееву и давили телят. Аксинья, шурша накрахмаленными юбками, Разодетая, прогуливалась на улице около своей лавки. Младшие Хрымины подхватывали ее увозили как будто Насильно. Выезжал и старик Цыбукин, чтобы показать свою новую Лошадь, и брал с собой Варвару. Вечером после катанья, когда ложились спать, Во дворе у Хрыминых младших играли на дорогой Гармонике. И если была луна, То от звуков этих становилось на душе тревожно и Радостно. И Уклеево уже не казалось ямой. Старший сын Анисим Приезжал домой очень редко, только в большие Праздники, но зато часто присылал с земляками Гостинцы и письма, написанные чьим-то чужим Почерком, очень красивым, всякий раз на листе писчей Бумаги в виде прошения. Письма были полны выражений, каких Анисим никогда не Употреблял в разговоре. "Любезные папаша и мамаша, посылаю вам Фунт цветочного чаю для удовлетворения Вашей физической потребности". Внизу каждого письма было нацарапано точно Испорченным пером: "Анисим Цыбукин". И под этим опять тем же превосходным почерком: "Агент". Письма читались вслух по нескольку раз, И старик, растроганный, красный от волнения, Говорил: "Вот не, не захотел дома жить, Пошел по ученой части. Что же, пускай, пускааай. Кто к чему приставлен, да?" Как-то перед Масленицей пошел сильный дождь с Крупой. Старик и Варвара подошли к окну, Чтобы посмотреть, а глядь, Анисим едет в санях со Станции. Его совсем не ждали. Он вошел в комнату беспокойный и чем-то Встревоженный, и таким оставался потом все время, И держал себя как-то развязно. Не спешил уезжать, и похоже было, Как будто его уволили со службы. Варвара была рада его приезду. Она поглядывала на него как-то лукаво, Вздыхала и покачивала головой. "Как же это такое, батюшки? Говорила она. Эх, тих-тих, тих-тих. Парню уже двадцать восьмой годочек пошел, А он все холостой разгуливает. Ох, тих-тих, тих-тих." Из другой комнаты ее тихая, ровная речь слышалась Так: "Ох, тих-тих, ох, тих-тих, тих-тих." Она стала шептаться со стариком и с Аксиньей, И их лица тоже приняли лукавое и таинственное Выражение, как у заговорщиков. Решили женить Анисима. "Ох, тих-тих, тих-тих. Младшего брата давно женили, говорила Варвара. А ты вот все без пары, словно петух на Базаре. Покаковский, шато. Эх, тих-тих, тих-тих. А женишься, Бог даст, там, как хочешь, Поедешь на службу. Ну а жена останется дома помощницей тебе. Без порядка ты живешь, парень, без порядку. И все порядки, вижу, забыл. Ох, тих-тих, тих-тих. Грех один с вами, с городскими. Ах."