В овраге, Чт. 3

Он был родом из Егорьевского уезда, Но с молодых лет работал в Уклееве на фабриках И в уезде и прижился тут. Его давно уже знали старым, таким же тощим и Длинным. И давно уже звали его Костылем. Быть может, от того, что больше сорока лет ему Приходилось заниматься на фабриках только ремонтом, Он о каждом человеке или вещи судил только со Стороны прочности, не нужен ли ремонт. И прежде чем сесть за стол, он попробовал несколько Стульев, прочные ли они, и себя, Себя тоже потрогал. После шипучего все стали садиться за стол. Гости говорили, двигая стульями, Пели в сенях певчие, играла музыка. И в это же время на дворе бабы величали Все в один голос, и была какая-то ужасная дикая Смесь звуков, от которых кружилась голова. Костыль вертелся на стуле и толкал соседей локтями, Мешая говорить, и то плакал, то хохотал. Деточки, деточки, деточки! Аксиньюшка, матушка, Варварушка! Будем жить все в мире и согласии, Топорики мои любезные. Он пил мало вообще и теперь опьянел от одной Рюмки английской горькой. Эта отвратительная горькая, сделанная неизвестно из Чего, одурманила всех, кто пил ее, Точно ушибла. Стали уже заплетаться языки. Тут было духовенство, приказчики с фабрик с женами, Торговцы и трактирщики из других деревень, Волостной старшина и волостной писарь, Служившие вместе уже четырнадцать лет и за все это Время не подписавшие ни одной бумаги, Не отпустившие из волостного правления ни одного Человека, без того чтобы не обмануть и не обидеть, Сидели теперь рядом оба толстые, Сытые, и казалось, что они уже до такой степени Пропитались неправдой, что даже кожа на лице у них Была какая-то особенная, мошенническая. Жена писаря, женщина исхудалая, Косая, привела с собой всех своих детей и, Точно хищная птица, косилась на тарелки и хватала, Хватала все, что попадалось под руку, И прятала себе и детям в карманы. Липа сидела, окаменелая, все с тем же выражением, Как в церкви. Онисим с тех пор, Как познакомился с ней, не проговорил с ней ни Одного слова, так что до сих пор не знал, Какой у нее голос. И теперь, сидя рядом, он все молчал и пил Английскую горькую. А когда охмелел, то заговорил, Обращаясь к тетке, сидевшей напротив. У меня есть друг по фамилии Самородов, Самородов, человек специальный, О да, личный почетный гражданин и может Разговаривать. Но я его, тетенька, Насквозь вижу, и он это чувствует. Позвольте с вами выпить за здоровье Самородова, Тетенька. Варвара ходила вокруг стола, угощая гостей, Утомленная, растерянная, и, видимо, Была довольна, что так много кушаний и все так Богато. Никто не осудит теперь. Зашло солнце, а обед продолжался. Уже не понимали, что ели, что пили. Нельзя было расслышать, что говорят. И только изредка, когда затихала музыка, Ясно было слышно, как на дворе кричала какая-то Баба. Насосались нашей крови, ироды! Нет на вас погибели! Вечером были танцы под музыку. Приехали Хрымины младшие со своим вином, И один из них, когда танцевали кадриль, Держал в обеих руках по бутылке, А во рту рюмку. И это всех смешило. Среди кадрили пускались вдруг в присядку. Зеленая Аксинья только мелькала, И от шлейфа ее дуло ветром. Кто-то оттоптал ей внизу оборку и Костыль крикнул: Эй, топорики, внизу плинтус то оторвали, Деточки топорики! Плинтус оторвали. У Аксиньи были серые наивные глаза, Которые редко мигали, и на лице постоянно играла Наивная улыбка. И в этих немигающих глазах, и в маленькой голове На длинной шее, и в ее стройности было что-то Змеиное, зеленое, с желтой грудью, С улыбкой. Она глядела, как весной из молодой ржи Глядит на прохожего гадюка, вытянувшись И подняв голову. Хрымины держались с ней вольно, И заметно было очень, что со старшим из них Она давно уже находилась в близких отношениях, А глухой ничего не понимал, не глядел на нее. Он сидел, положив нога на ногу, и ел орехи, Раскусывая их так громко, что казалось, Стрелял из пистолета. Но вот и сам старик вышел на средину и Взмахнул платком, подавая знак, Что и он тоже хочет плясать русскую. И по всему дому, и во дворе, в толпе Пронесся гул одобрения. Сам вышел, сам, гляди, сам пошел. Плясала Варвара, а старик только помахивал платком и Перебирал каблучками. Но те, которые там во дворе, нависая друг на Друга, заглядывали в окна, были в восторге и на Минуту простили ему все: и его богатство, И обиды. Молодчина, Григорий Петров, молодчина! Так старайся, старайся. Значит, еще можешь заниматься. Глядите, глядите! Все это кончилось поздно, во втором часу ночи. Анисим, пошатываясь, обходил на прощание певчих и Музыкантов и дарил каждому по новому Полтиннику. И старик, не качаясь, а все как-то ступая на Одну ногу, провожая гостей, говорил каждому: "Свадьба две тыщи стоила, две тыщи". Когда расходились у Шикаловского трактирщика кто-то Обменял хорошую поддевку на старую, И Анисим вдруг вспыхнул и стал кричать: "Стой, стой, стой! Сейчас, я сыщу, Сыщу, сыщу сейчас. Я знаю, кто украл. Знаю. Стой, стой, стой!" Он выбежал на улицу, погнался за кем-то. Его поймали, повели под руки домой и пихнули его Пьяного, красного от гнева, мокрого в Комнату, где тетка уже раздевала Липу, и заперли там. Прошло пять дней. Анисим, собравшийся уезжать, пришел наверх к Варваре, чтобы проститься. У нее горели все лампадки, пахло ладаном, А сама она сидела у окна и вязала чулок Из красной шерсти. "Ох, мало с нами пожил, сказала она. Заскучал небось. Ох, тех, тех, тех. Живем мы хорошо, всего у нас много. И свадьбу твою сыграли порядком. Правильно. Старик сказывал две тыщи пошло. Одно слово живем как купцы. Только вот скучно у нас. Уж очень мы народ обижаем. Сердце мое болит, дружок. То есть обижаем, так обижаем, боже мой, Лошадь ли меняем, покупаем ли что, Работника ли нанимаем, на всем обман, Обман и обман. Постное масло в лавке горькое, Тухлое, у людей деготь лучше. Да нешто скажи вот на милость, нельзя нешто хорошим Маслом торговать?" "Ну, это, мамаша, знаете, кто к чему Приставлен, мамаша." "Да ведь умирать-то надо. Ой, ой, право, поговорила бы ты с отцом-то." "А че же? Вы бы сами поговорили." "Ну что ж, я ему свое, а он мне Вот как ты, в одно слово, кто к чему Приставлен. На том свете так тебе и станут разбирать, Кто к чему приставлен. У Бога суд праведный." "Да, это, конечно, никто не станет разбирать, Сказал Анисим и вздохнул. Бога-то ведь все равно нет, мамаша. Так чего уж там разбирать-то?" Варвара посмотрела на него с удивлением и Засмеялась, и всплеснула руками. От того, что она так искренне удивилась его словам И смотрела на него как на чудака, он смутился. "То есть, э, Бо-бог, Бог, может, и есть, А вот только веры нет. Вот когда меня венчали, так мне как-то было не, Не, не по себе. Как вот возьмешь из-под курицы яйцо, А в нем цыпленок пищит. Так вот, во мне совесть вдруг запищала, Запищала. И пока вот меня венчали, я все думал есть Бог, есть. А как вышел из церкви и ничего, Ничего. Да и откуда ж мне знать, есть Бог или Нет? Нас с малолетства не тому учили. И младенец еще мать свою сосет, А его только одному и учат, кто к чему Приставлен. Папаша ведь тоже в Бога не верит. Не. Вы сказывали, мамаша, как-то, что у Гонтарева Баранов угнали. А я нашел. Нашел! Это ж щикаловский мужик украл. Он украл, а шкурки-то папаши. Во. Вот вам и вера, да." Анисим подмигнул глазом и покачал головой. "И старшина тоже не верит в Бога, И писарь тоже, и дьячок тоже. А ежели они ходят в церковь и посты соблюдают, Так ведь это же для того, чтобы люди про Них худо не говорили. Ну, конечно, и на тот случай, что может иии В самом деле Страшный суд будет. Теперь так говорят, будто конец света пришел от Того, что народ ослабел. Родителей не почитают и прочее. Нееет, это, конечно, это пустяки. А я так, мамаша, понимаю, что все горе От того, что совести мало в людях. Я ведь вижу насквозь, мамаша, я понимаю. Ежели у человека рубаха краденая, Я вижу, вижу. Человек сидит в трактире. Вам так и кажется, будто он просто чай пьет И больше ничего. А я нет. Чай то чаем, а я вижу еще, что в Нем совести нет. Вот так. Целый день ходишь и ни одного Человека с совестью. А вся причина потому, что не знают, Есть Бог Или нет. Да. Ну-с, мамаша, прощайте, Оставайтесь живы и здоровы. Не поминайте лихом. Анисим поклонился Варваре в ноги. Благодарим вас за все, мамаша. Нашему семейству от вас большая польза. Вы очень приличная женщина, И я вами много доволен. Растроганный Анисим вышел, но опять вернулся и Сказал: Меня Самородов впутал в одно дело. Богат буду или пропаду. Так ежели что случится, уж вы тогда, Мамаша, утешьте моего родителя. Ну что там, что там? Ох, тех, тех. Бог милостив. А ты бы, Анисим, жену бы свою приласкал, А то глядите друг на дружку, надутые оба, Хоть бы усмехнулись. Право. Да, мамаша, какая-то она у меня Чудная. Не понимает ничего, все молчи-и-т. Молода очень. Пускай уж подрастет, что ли. У крыльца уже стоял высокий, сытый белый жеребец, Запряженный в шарабан. Старик Цыбукин разбежался и сел молодцевато и взял Вожжи. Анисим поцеловался с Варварой, С Аксиньей и с братом. На крыльце стояла также Липа, Стояла неподвижно и смотрела в сторону, Как будто вышла не провожать, а так, Неизвестно зачем. Анисим подошел к ней и прикоснулся губами к ее Щеке. Слегка, чуть-чуть. Прощай, сказал он. И она, не поглядев на него, улыбнулась как-то Странно. Лицо у нее задрожало, И всем почему-то стало жаль ее. Анисим тоже сел с подскоком и подбоченился, Так как считал себя красивым.