В овраге, Чт. 2

Когда Цыбукины женились, то для них, Как для богатых, выбирали самых красивых невест. И для Анисима отыскали тоже красивую. Сам он имел неинтересную незаметную наружность. При слабом нездоровом сложении и при небольшом росте У него были полные пухлые щеки, Точно он надувал их. Глаза не мигали, и взгляд был острый, Бородка рыжая, жидкая. Иии задумавшись, он все совал ее в рот и Кусал. И к тому же он часто выпивал, и это Было заметно по его лицу и походке. Но когда ему сообщили, что для него уже есть Невеста и очень красивая, то он сказал: "Но ведь и я тоже не-не кривой. Наше семейство Цыбукины, надо сказать, Все красивые Под самым городом было село Торгуево. Одна половина его была недавно присоединена к Городу, другая оставалась селом. В первой в своем домике проживала одна вдова. У нее была сестра, совсем бедная, Ходившая на поденную работу. А у этой сестры была дочь Липа, Девушка, ходившая тоже на поденку. О красоте Липы уже говорили в Торгуеве, И только смущала всех ее ужасная бедность. Рассуждали так, что какой-нибудь пожилой или вдовец Женится, не глядя на бедность, Или возьмет ее к себе так, а при ней Уж и мать сыта будет. Варвара узнала о Липе от свах и съездила в Торгуево. Потом в доме тетки были устроены смотрины, Как следует, с закуской и вином. И Липа была в новом розовом платье, Сшитом нарочно для смотрин. И пунцовая ленточка, точно пламень, Светилась в ее волосах. Она была худенькая, слабая, бледная, С тонкими нежными чертами, смуглая от работы на Воздухе. Грустная, робкая улыбка не сходила у нее с лица, И глаза смотрели по-детски доверчиво и с Любопытством. Она была молода, еще девочка с едва заметной грудью, Но венчать уже было можно, так как года вышли. В самом деле, она была очень красива. "Ну что ж, нет приданого, мы и без внимания, Да, говорил старик тетке. Для сына нашего Степана мы взяли тоже ведь из Бедного семейства, а вот теперь не нахвалимся, Что в доме, что в деле золотые руки." Липа стояла у двери и как будто хотела сказать: "Делайте со мною, что хотите. Я вам верю." А ее мать Прасковья, поденщица, Пряталась в кухне и замирала от робости. Когда-то, еще в молодости, один купец, У которого она мыла полы, рассердившись, Затопал на нее ногами. Она сильно испугалась, обомлела, И на всю жизнь нее в душе остался страх, А от страха всегда дрожали руки и ноги. Сидя в кухне, она старалась подслушать, О чем говорят гости, и все крестилась, Прижимая пальцы ко лбу и поглядывая на образ. Анисим, слегка пьяный, отворял дверь в кухню и Говорил развязно: "Ну что же вы тут сидите, Мамаша драгоценная? Нам без вас скучно да." А Прасковья, робев, прижимая руки к своей тощей Исхудалой груди, отвечала: "Что вы, Что вы, помилуйте-с. Много вами довольна-с." После смотрин назначили день свадьбы. Потом у себя дома Анисим все ходил по комнатам И посвистывал. Или же, вдруг вспомнив о чем-то, Задумывался и глядел в пол неподвижно, Пронзительно, точно взглядом хотел проникнуть Глубоко в землю. Он не выражал ни удовольствия от того, Что женится и женится скоро на Красной горке, Ни желания повидаться с невестой, А только посвистывал. И было очевидно, что женится он только потому, Что этого хотят отец и мачеха, И потому, что в деревне такой уж обычай: Сын женится, чтобы дома была помощница. Уезжая, он не торопился и держал себя вообще не Так, как в прошлые свои приезды, Был как-то особенно развязен и говорил не то что Нужно. В деревне Шикаловой жили портнихи, Две сестры Хлыстовки. Им были заказаны к свадьбе обновы, И они часто приходили примерять и подолгу пили чай. Варваре сшили коричневое платье с черными кружевами И со стеклярусом, а Аксинье светло-зеленое с Желтой грудью и со шлейфом. Когда портнихи кончили, то Цыбукин Заплатил им не деньгами, а товаром из своей лавки, И они ушли от него грустные, держа в руках Узелки со стеариновыми свечами и сардинами, Которые были им совсем не нужны. И, выйдя из села в поле, сели на бугорок И стали плакать. Анисим приехал за три дня до свадьбы во всем Новом. На нем были блестящие резиновые калоши и Вместо галстука повязан красный шнурок с шариками, И на плечах висело пальто, не надетое в рукава, Тоже новое. Степенно помолившись Богу, он поздоровался с отцом и Дал ему десять серебряных рублей и десять Полтинников. И Варваре дал столько же. Аксинье дал двадцать четвертаков. Главная прелесть этого подарка была именно в том, Что все монеты как на подбор были новенькие и Сверкали на солнце. Стараясь казаться степенным и серьезным, Анисим напрягал лицо и надувал щеки, И от него пахло вином. Вероятно, на каждой станции выбегал к буфету, И опять была какая-то развязность, что-то лишнее в Человеке. Потом Анисим и старик пили чай и закусывали, А Варвара перебирала в руках новенькие рубли и Расспрашивала про земляков, живших в городе. "Ничего, благодарить Бога, живут хорошо", Говорил Анисим. "Только вот у Ивана Егоровича пришествие в семейной Жизни. Померла его старуха Софья Никифоровна, От чахотки померла. Поминальный обед за упокой души заказывали у Кондитера по два с полтиной с персоны Да. И виноградное вино было, виноградное, Которые мужики, наши земляки, за них тоже по два С полтиной. Они ничего не ели. Нешто мужик понимает соус? Нет же." "Два с полтиной", сказал старик и покачал головой. "А что же, конечно, там, там не деревня. Зайдешь в ресторан подзакусить, Там спросишь того, другого. Ну, компания, конечно, соберется, Выпьешь, глядишь, уже рассвет. И пожалуйся по три или по четыре рубля с Каждого. Да. А когда Я со Самородовым, так тот еще любит, Чтобы после всего кофе с коньяком, А коньяк по шести гривен рюмочка. Я теперь всегда с Самородовым. Да, это тот самый Самородов, что вам мои письма Пишет. Великолепно пишет, великолепно! Если бы рассказать, мамаша, Какой человек есть этот самый Самородов, То вы не поверите. Мы его все Мухтаром зовем, так как он вроде Армяшки, весь черный. Я его насквозь вижу. Я все дела его знаю, вот как свои пять Пальцев. И он это чувствует. Чувствует. Все за мной ходит, не отстает. Нас с ним водой не разольешь. Куда я, туда и он. У меня, мамаша, верный, Правильный глаз. Глядишь, на толкучке мужик рубаху продает. Стой! Стой, рубаха краденая. И верно, верно. Так и выходит. Рубаха краденая. Глаз у меня такой. Я не знаю даже, какая там рубаха, Только почему-то так меня и тянет к ней. Краденая, ну краденая, и все тут. У нас в Сыскном так уж и говорят: "Ну, Анисим пошел, Вальщипов стрелять". Это значит, пошел искать краденое. Да, мамаша, украсть всякий может. Да вот как сберечь? Велика земля, спрятать краденое негде." Подошел день свадьбы. Это был прохладный, но ясный, веселый апрельский День. С самого раннего утра по Уклейву разъезжали, Звеня колокольчиками, тройки и пары с разноцветными Лентами В гривах. В вербах шумели грачи, Потревоженные этой ездой, и, надсаживаясь, Неумолкая, пели скворцы, Как будто радуясь, что у Цыбукиных свадьба. В доме на столах уже были длинные рыбы, Окорока и птицы с начинкой, Коробки со шпротами, Разные соленья и маринады и множество бутылок С водкой и винами. Пахло копченой колбасой и прокисшими омарами. Было шумно, слышалась брань, божба. Прохожие останавливались у настежь открытых ворот, И чувствовалось во всем, что готовится что-то Необыкновенное. За невестой поехали, за невестой! Звонки заливались и замирали далеко за деревней. В третьем часу побежал народ. Опять послышались звонки. Везут невесту. Церковь была полна, горело паникадило. Певчие, как пожелал того старик Цыбукин, Пели по нотам. Блеск огней и яркие платья ослепили Липу. Ей казалось, что певчие своими звонкими голосами Стучат по ее голове, как молотками. Корсет, который она надела первый раз в жизни, И ботинки давили ее, и выражение у нее было Такое, как будто она только что очнулась от Обморока. Глядит и не понимает. Анисим в черном сюртуке с красным шнурком вместо Галстука задумался, глядя в одну точку, И когда певчие громко вскрикивали, Он быстро крестился. На душе у него было умиление, ему хотелось плакать. Эта церковь была знакома ему с самого раннего Детства. Когда-то покойная мать приносила его сюда приобщать. Когда-то он пел на клиросе с мальчиками. Ему так памятен каждый уголок, Каждые иконы. Его вот теперь венчают. Его нужно женить для порядка. Но он уж не думал об этом, как-то даже Не помнил, забыл совсем о свадьбе. Слезы мешали глядеть на иконы. Давило под сердцем. Он молился и просил у Бога, чтобы несчастья Неминуемые, которые готовы уже разразиться над ним Не сегодня-завтра, обошли бы его как-нибудь, Как грозовые тучи обходят деревню. И столько грехов уже наворочено в прошлом, Столько грехов, так все невылазно, Непоправимо, что как-то даже несообразно просить о Прощении. Но он просил и о прощении, И даже всхлипнул громко, но никто не обратил на Это внимания, так как подумали, что он выпивший. Когда возвращались из церкви, то бежал вслед народ. Около лавки, около ворот и во дворе под окнами Тоже была толпа. Пришли бабы величать. Едва молодые переступили порог, как громко изо всей Силы вскрикнули певчие, которые уже стояли в сенях Со своими нотами. Заиграла музыка, нарочно выписанная из города. Уже подносили донское шипучее в высоких бокалах. И подрядчик, плотник Елизаров, Высокий худощавый старик с такими густыми бровями, Что глаза были едва видны, уже говорил, Обращаясь к молодым: "Анисим и ты, Деточка, любите друг дружку, живите По-божески, деточки, и Царица Небесная вас не Оставит". Он припал к плечу старика и всхлипнул: "Григорий Петров, восплачем, Во-восплачем от радости. Ах, и, и, и это хорошо у тебя, Невестка, хо-хо, хороша! Все, значит, в ней на месте, все гладенькое, Не громыхнет. Вся механизма в исправности, винтов Много.