В овраге, Чт. 6

Старик ни разу в жизни не бранил и не Наказывал детей, и не допускал даже мысли, Чтобы кто-нибудь из семейства мог говорить ему Грубые слова или держать себя непочтительно. И теперь он очень испугался, побежал в дом и Спрятался там за шкафом. А Варвара так оторопела, что не могла подняться с Места, а только отмахивалась обеими руками, Точно оборонялась от пчелы. "Ой, что же это, батюшки, батюшки, Что же это она кричит? Бормотала она в ужасе. Ох, тихо, тихо, Народ-то, народ-то услышит, Потише бы, ой, потише бы". А Аксинья продолжала кричать: "Отдали каторжанке Бутекина, отдайте ей теперь все. Мне от вас ничего не надо. Провалились вы. Все вы тут одна шайка. Нагляделась я, будет с меня. Грабили и прохожих, и проезжих. Разбойники! Грабили старого и малого. Кто водку продавал без патента? А фальшивые деньги кто делал? Понабили себе сундуки фальшивыми деньгами. Теперь уж я не нужна стала Около настежь открытых ворот уже собралась толпа и Смотрела во двор. Пускай народ глядит, я вас осрамлю. Во дворе на протянутых веревках висело белье. Она срывала свои юбки и кофточки, Еще мокрые, и бросала их на руки Глухому. Потом, разъяренная, она металась по двору около Белья, срывала все и то, что было не ее, Бросала на землю и топтала. "Ой, батюшки, ой, уймите ее, стонала Варвара. Ой, ой, уймите! Что же это она такое? Отдайте ей Бутекина-то, Бутекина отдайте ей Христа ради небесного". "Ну, баба, Говорили у ворот. Вот так баба, ох, расходилась. Страсть как!" Аксинья вбежала в кухню, где в это время была Стирка. Стирала одна Липа, А кухарка пошла на реку полоскать белье. От корыта и котла около плиты шел пар, И в кухне было душно и тускло от тумана. На полу была еще куча немытого белья и около Него на скамье, задирая свои красные ножки, Лежал Никифор, так что если бы он упал, То не ушибся бы. Как раз когда Аксинья вошла, Липа вынула из кучи Аксиньину сорочку и положила в корыто и уже Протянула руку к большому ковшу с кипятком, Который стоял на столе. Аксинья, глядя на нее с ненавистью, Выхватила из корыта сорочку. "Отдай сюда! Не твое это дело мое белье трогать. Ты арестантка, ты должна знать свое место. Кто ты есть?" Липа глядела на нее, оторопев, И не понимала, но вдруг уловила взгляд, Какой та бросила на ребенка, и вдруг поняла И вся помертвела. "Взяла мою землю? Так вот же тебе!" Сказавши это, Аксинья схватила ковш с Кипятком и плеснула на Никифора. После этого послышался крик, Какого еще никогда не слыхали в Уклееве. И не верилось, что такое слабое существо, Как Липа, может так кричать. А потом вдруг на дворе стало тихо. Аксинья прошла в дом молча, Со своей прежней улыбкой. Глухой все ходил по двору, держа в охапке белье. Потом стал развешивать его опять Молча, не спеша. И пока не вернулась кухарка с реки, Никто не решался войти в кухню и взглянуть, Что там. Никифора свезли в земскую больницу, И к вечеру он умер там. Липа не стала дожидаться, когда за ней приедут, А завернула покойника в одеяльце и понесла Домой. Больница новая, недавно построенная, С большими окнами, стояла высоко на горе. Она вся светилась от заходившего солнца и, Казалось, горела внутри. Внизу был поселок. Липа спустилась по дороге и, не доходя до поселка, Села у маленького пруда. Какая-то женщина привела лошадь поить, И лошадь не пила. "Чего ж тебе еще? Чего тебе?" говорила женщина тихо и в недоумении. "Ну, пей, ну чего ж тебе? Отчего не пьешь?" Мальчик в красной рубахе, сидя у самой воды, Мыл отцовские сапоги, и больше ни души не было Видно ни в поселке, ни на горе. "Не пьет", Сказала Липа, глядя на лошадь. Но вот женщина и мальчик с сапогами ушли, И уже никого не было видно. Солнце легло спать и укрылось багряной золотой Парчой. И длинные облака, красные и лиловые, Сторожили его покой, протянувшись По небу. Где-то далеко, неизвестно где, Кричала выпь, Точно корова, запертая в сарае, Заунывно и глухо: "Буууууу! Буууууу!" Крик этой таинственной птицы слышали каждую весну, Но не знали, какая она и где живет. Наверху, в больнице, у самого пруда, В кустах за поселком и кругом в поле Заливались соловьи. Чьи-то года считала кукушка и все сбивалась со счета И опять начинала. В пруде, надрываясь, перекликались лягушки, И даже можно было как будто разобрать слова: "И ты такова, и ты такова, и ты такова! И ты такова, и ты такова!" Ох, какой был шум! Казалось, что все эти твари кричали и пели нарочно, Чтобы никто не спал в этот весенний вечер, Чтобы все, даже сердитые лягушки, Дорожили и наслаждались каждой минутой. Ведь жизнь дается только один раз. На небе светил серебряный полумесяц. Было много звезд. Липа не помнила, как долго она сидела у пруда, Но когда встала и пошла, то в поселке все Уже спали, и не было ни одного огня. До дома было, вероятно, верст двенадцать, Но сил не хватало. Не было соображений, как идти. Месяц блестел то спереди, то справа. И кричала все та же кукушка. Липа шла быстро, потеряла с головы платок. Она глядела на небо И думала о том, где теперь душа ее Мальчика. Идет ли следом за ней или носится Там, вверху, около звезд, и уже не Думает о своей матери? О, как одиноко в поле ночью среди Этого пения, когда сам не можешь петь! Среди непрерывных криков радости, Когда сам не можешь радоваться, Когда с неба смотрит месяц, тоже одинокий, Которому все равно весна теперь или Зима, Живы люди или мертвы. Когда на душе горе, то тяжело без людей. Если бы с ней была мать Прасковья или плотник Костыль, Или кухарка, или хоть какой-нибудь мужик. "Буууууу!" Кричала выпь. "Буууууу!" И вдруг ясно послышалась человеческая речь: "Запрягай, Вавила!" Впереди у самой дороги горел костер, Пламени уже не было. Светились одни красные уголья. Слышно было, как жевали лошади. В потемках обозначались две подводы: Одна с бочкой, другая пониже с мешками. И два человека. Один вел лошадь, чтобы запрягать. Другой стоял около костра неподвижно, Сложив назад руки. Около подводы заворчала собака. Тот, который вел лошадь, остановился и сказал: "Словно кто идет по дороге". "Шарик, молчи, молчи!" Крикнул другой на собаку, и по голосу можно было Понять, что этот другой был старик. Липа остановилась и сказала: "Бог в помощь! Старик подошел к ней и ответил не сразу: "Здравствуй." "Ваша собачка не порвет, дедушка?" "Не, ничего. Иди, иди. Не, не тронет." "Я в больнице была," Сказала Липа, помолчав. "Сыночек у меня там помер. Вот домой несу." Должно быть, старику было неприятно слышать это, Потому что он отошел и проговорил торопливо: "Это н-ничего, милая. Б-божья воля. Ну, к-копаешься, парень," сказал он, Обернувшись к спутнику. "Ты бы поживей." "Да твоей дуги нету," сказал парень. "Не видать." "А, не видать. Прямой ты, Вавила." Старик поднял уголек, раздул. Осветились только его глаза и нос. Потом, когда отыскали дугу, подошел с огнем к Липе И взглянул на нее. И взгляд его уже выражал сострадание и нежность. "Ты мать," сказал он. "Всякой матери свое дите жалко." И при этом вздохнул и покачал головой. Вавила бросил что-то на огонь, Притоптал, и сейчас же стало очень темно, И по-прежнему было только поле, Небо со звездами да шумели птицы, Мешая друг другу спать. И коростель кричал, казалось, на том самом месте, Где был костер. Но прошла минута, и опять стали видны и Подводы, и старик, и длинный Вавила. Телеги скрипели, выезжая на дорогу. "Вы Святые?" Спросила Липа у старика. "О, нет, мы из Фирсановки." "Ты давеча взглянул на меня, да сердце мое Помягчело. И парень тихий. Я и подумала: это, должно, святые." "Тебе далече ли?" "В Уклеево." "Так садись, подвезем до Кузьменок. Тебе там прямо, нам влево." Вавила сел на подводу с бочкой. Старик и Липа сели на другую. Поехали шагом. Вавила впереди. "Мой сыночек весь день мучился," Сказала Липа. "Глядит своими глазочками и молчит. И хочет сказать, и не может. Господи батюшка, Царица Небесная, Я с горя так все и падала на пол. Встаю и упаду возле кровати. И скажи, дедушка, ну зачем Маленькому перед смертью мучиться? Когда мучается большой человек, Мужик или женщина, то грехи прощаются. А зачем маленькому, когда у него же нет грехов? Ну зачем?" "Ах, кто ж его знает," ответил старик. Проехали с полчаса молча. "Э, всего знать нельзя. Зачем да как," Сказал старик. "Вот птица. Птице положено не четыре крыла, А два, потому что и на двух лететь Способна. Так и человеку положено знать не все, А только половину или четверть. Сколько надо человеку знать, чтоб прожить, Столько и знает человек." "Мне, дедушка, идти пешком легче. А теперь сердце трясется." "Чего? Сиди."