В овраге, Чт. 5

"И зачем ты отдала меня сюда, маменька?" Проговорила Липа. "Так ведь замуж идти нужно, дочка. Так уж не нами положено." И чувство безутешной скорби готово было овладеть Ими. Но казалось им, кто-то смотрит с высоты неба, Из синевы, оттуда, где звезды, Видит все, что происходит в Уклееве, Сторожит. И как ни велико зло, все же ночь тиха И прекрасна, И все же в Божьем мире правда есть и Будет такая же тихая и прекрасная. И все на земле только ждет, чтобы слиться с Правдой, как лунный свет сливается с Ночью. И обе, успокоенные, прижавшись друг к другу, Уснули. Давно уже пришло известие, что Онисима посадили в Тюрьму За подделку и сбыт фальшивых денег. Прошли месяцы, прошло больше полугода. Минула длинная зима, наступила весна, И к тому, что Онисим сидит в тюрьме, Привыкли и в доме, и в селе. И когда кто-нибудь проходил ночью мимо дома или Лавки, то вспоминал, что Онисим сидит в тюрьме. И когда звонили на погосте, то почему-то тоже Вспоминалось, что он сидит в тюрьме и ждет суда. Казалось, будто тень легла на двор. Дом потемнел, крыша поржавела, Дверь в лавке, обитая железом, Тяжелая, выкрашенная в зеленый цвет, Пожухла или, как говорил Глухой, Зашкорубла. И сам старик Цыбукин потемнел как будто. Он давно уже не подстригал волос и бороды, Оброс, уже садился в тарантас без подскока И не кричал нищим: "Божьте, божьте!" Сила у него пошла на убыль, и это было Заметно по всему. Уже и люди меньше боялись. И урядник составил лавке протокол, Хотя получал по-прежнему, что следует. И три раза вызывали в город, чтобы судить за Тайную торговлю вином. И дело все откладывалось за неявкой свидетелей. И старик замучился. Он часто ездил к сыну, нанимал кого-то, Подавал кому-то прошение, пожертвовал куда-то Хоругвь. Смотрителю тюрьмы, в которой сидел Онисим, Он поднес серебряный подстаканник с надписью по Эмали "Душа меру знает" и с длинной Ложечкой. "Похлопотать-те, похлопотать-те, Путем не кому," говорила Варвара. Ох, тех, тех, Ох, тех, тех. Попросить бы кого из господ, написали бы главным Начальникам, до суда хоть бы выпустили бы. Что парня томить-то? Ох, тех, тех, тех. Она была огорчена, Но пополнела, побелела. По-прежнему зажигала у себя лампадки и смотрела, Чтобы в доме все было чисто, и угощала гостей Вареньем и яблочной пастилой. Глухой и Аксинья торговали в лавке, Затеяли новое дело кирпичный завод в Бутекине. И Аксинья ездила туда почти каждый день в тарантасе. Она сама правила и при встрече со знакомыми Вытягивала шею, как змея из молодой ржи, И улыбалась наивно и загадочно. А Липа все играла со своим ребенком, Который родился у нее перед постом. Это был маленький ребеночек, тощенький, Жалкенький. И было даже странно, Что он кричит, смотрит и что его считают человеком И даже называют Никифором. Он лежал в люльке, а Липа отходила к двери И говорила, кланяясь: "Здравствуйте, Никифор Онисимыч." И бежала к нему опрометью и целовала. Потом отходила к двери, кланялась и опять: "Здравствуйте, Никифор Онисимыч." А он задирал свои красные ножки, И плач у него мешался со смехом, Как у плотника Елизарова. Наконец был назначен суд. Старик выехал дней за пять. Потом слышно было из села погнали мужиков, Вызванных свидетелями. Выехал и старый работник, получивший тоже повестку. Суд был в четверг, Но прошло уже воскресенье, а старик все не Возвращался, и не было никаких известий. Во вторник перед вечером Варвара сидела у открытого Окна и прислушивалась, не приедет ли старик. В соседней комнате Липа играла со своим ребенком. Она подбрасывала его на руках и говорила в Восхищении: "Вырастешь большооой, Большооой. Будешь ты мужик. Вместе на поденку пойдем, вместе на поденку, На поденку пойдем, на поденку пойдем". "Ну-ну-ну, обиделась Варвара, какую там еще поденку Выдумала, глупенькая? Он у нас купец будет, купец". Липа запела тихо, но немного погодя забылась и Опять: "Вырастешь большооой, большооой, Мужик будешь. Вместе на поденку пойдем, вместе на поденку пойдем, На поденку пойдем". Ну вот еще заладила: на поденку, На поденку. Липа с Никифором на руках остановилась в дверях и Спросила: "Отчего я его так люблю? Отчего я его жалею так? Ну кто он? Ну какой из себя легкий как Перышко, Как крооошечка. А люблю его, люблю как настоящего человека. Вот он ничего не может, не говорит, А я все понимаю, всеее понимаю, Чего он своими глазочками желает, Все понимаю". Варвара прислушалась. Донесся шум вечернего поезда, подходившего к Станции. Не приехал ли старик? Она уж не слышала не понимала, о чем говорит Липа, не помнила, как шло время, А только дрожала вся. И это не от страха, а от сильного любопытства. Она видела, как прокатилась телега быстро, С грохотом, полная мужиков. Это ехали со станции возвратившиеся свидетели. С телеги, когда она катила мимо лавки, Спрыгнул старый работник и пошел во двор. Слышно было, как с ним во дворе поздоровались, Спросили его о чем-то. "Решение прав и всего состояния, Громко сказал он, и в Сибирь в каторжную работу На шесть лет". Видно было, как из лавочки черным ходом вышла Аксинья. Она только что отпускала керосин и в одной Руке держала бутылку, а в другой лейку, И во рту у нее были серебряные деньги в Зубах. "А папаша где?" "На станции, ответил работник. На ста--уже, говорит, будет потемнее, Вот тогда приеду. Пока на станции". И когда во дворе стало известно, Что Онисим осужден в каторжные работы, Кухарка в кухне вдруг заголосила как по Покойнике, думая, что этого требует приличие. "И на когооо ты нас покинул, Онисим Григорьич, соколик Яаясный". Залаяли встревоженные собаки. Варвара подбежала к окошку и, заметавшись в тоске, Стала кричать кухарке: "Будет тебе, Степанида, будет. Не томи ты, Христа ради, не томи". Забыли поставить самовар, уже не соображали ни о Чем. Только одна Липа никак не могла понять, В чем дело, и продолжала носиться с ребенком. Когда приехал старик со станции, То его уж ни о чем не спрашивали. Он поздоровался, Потом прошелся по всем комнатам молча, Не ужинал. "Должно, нездоров я, в голове того Туманится, мысли мутятся". Он затворил дверь, чтобы не услышала Липа, И продолжал тихо: "С деньгами у меня нехорошо, нехорошо. Помнишь, Онисим перед свадьбой на Фомино привез мне Новых рублей и полтинников. Сверточек-то один я тогда спрятал, А прочие какие я смешал со своими. Вот когда-то, царствие небесное, Жив был дядя мой Дмитрий Филатыч. Все, бывало, за товаром ездил то в Москву, То в Крым. И была у него жена, И эта самая жена, пока он, значит, За товаром ездил, с другими гуляла. Шестеро детей было. И вот, бывало, дядька как выпьет, То смеется: "Никак, говорит, я не разберу, Где тут мои дети, А где чужие". Легкий, значит, у него характер. Вот так и я теперь не разберу, Не разберу, какие у меня деньги настоящие, А какие фальшивые. И вот кажется мне, что они все фальшивые. Ну вот бог с тобой! Что ты, бог с тобой. Вот покупаю на вокзале билет, даю три рубля и Думается мне, будто и они, три рубля, Фальшивые. И страшно мне, ох, страшно. Должно, не-нездоров". Что говорить? Все под богом ходим. Ох, тех, тех, тех, тех, проговорила Варвара и Покачала головой. Надо б об этом подумать бы, Петрович, Не ровен час, что случится. Человек ты немолодой, помрешь и гляди без тебя бы Внучка не, не обидели. Ой, боюсь, обидят они Никифора, Обидят. Отца считай так уж нет. Мать молодая, мать глупая. Ты бы записал на него, на мальчишек-то хоть землю. Ну вот Бутекино это, Петрович, Право, подумай, запиши, продолжала убеждать Варвара. Мальчик-то ведь хорошенький, жалко. Вот завтра поезжай, напиши бумагу. Чего же ждать? Да, а я ведь, я... Я и забыл про внучка-то. Надо поздороваться. Говоришь, мальчик ничего? Ну что ж, что ж, пускай растет. Дай бог. Дай бог. Он отворил дверь и согнутым пальцем поманил к себе Липу. Она подошла к нему с ребенком на руках. Ты, Липонька, если что нужно, спрашивай, Сказал он. Спрашивай и что захочешь, Кушай, мы не жалеем, была бы здорова. И он перекрестил ребенка. И внучка береги, береги. Сына нет, так внучек остался. Внучек. Слезы потекли у него по щекам. Он всхлипнул и отошел. Немного погодя он лег спать и уснул крепко после Семи бессонных ночей. Старик уезжал ненадолго в город. Кто-то рассказал Аксинье, что он ездил к нотариусу, Чтобы писать завещание, И что Бутекино, то самое, на котором она Жгла кирпич, он завещал внуку Никифору. Об этом ей сообщили утром, когда старик и Варвара Сидели около крыльца под березой и пили чай. Она заперла лавку с улицы и со двора, Собрала все ключи, какие у нее были, И швырнула их к ногам старика. Не стану я больше работать на вас! Крикнула она громко. Выходит так, что я у вас не невестка, А работница. Весь народ смеется. Гляди, говорят, Цыбухины, какую себе работницу Нашли. Я у вас не нанималась. Я не нищая, не хамка какая. Есть у меня и отец и мааать. Она, не утирая слез, устремила на старика глаза, Залитые слезами, злобные, косые от гнева. Лицо и шея у нее были красны и напряжены, Потому что она кричала изо всей силы. Не желаю я больше служить. Замучилась. Как работа, как в лавке сидеть день в деньской, По ночам шмыгать за водкой, так это мне, А как землю дарить, так той каторжанке с ее Чертенком. Она тут хозяйка, она барыня, а я ей Прислуга. Все отдайте ей, арестантке, Пусть подавится, а я уйду домой. Найдите себе другую дуру, ироды Окаянные!